От дела не отрывать! - Чудомир

— Сейчас увидишь, кто мы такие, — пробурчал один и схватил меня, как клещами, за шиворот. Посмотрел я на него и вижу — Руси, трубочист. Посмотрел на другого за его спиной и узнал Арсо, македонца.

— Чего вам надо от меня, Руси? Что я вам сделал?

— Ты где был, а? Что делал?

— Но ведь я… позвали меня люди, попросили, и я… просто…

— А кто тебе разрешил?

— Как то есть разрешил? Почему?

— Потому, что лупить будем, — сказал Арсо.

Когда запахло дракой, я взмолился:

— Что вам надо от меня, люди крещеные! Оборвался я и изголодался, жене и четверым детишкам не на что муки купить, дома ни щепки дров нет! Уморить меня хотите? Ладно, — говорю, — мне пропадать так пропадать, но за что бедным детишкам и больной жене…

Уговаривал, плакался и вижу, что они будто поостыли.

— Надо было, — говорят, — нам сказать! Разрешение спросить от общества, от организации.

— И у вас тоже организация?

— А как же?

— Но Арсо-то ведь кровельщик, и он там же?

— И он.

— Не знал я, братцы, не знал! Если б знал, прямо к вам бы пришел. Но уж коли покаялся, неужели не простите?

— Простим, — говорят, — если угощение поставишь!

Кое-как выкрутился, одним словом. Завернули мы в корчму, взял я пол-литра вина, разговорились мы, и тогда я понял, в чем тут дело.

Трубочисты и кровельщики заключили союз. Завели, значит, организацию. Летом, когда строят дома, кровельщики заваливают трубы известкой, кирпичом, землей и чем попало, чтоб заготовить на зиму работу трубочистам. А те, в свою очередь, когда лазают по крышам и чистят трубы, должны бить черепицу. Такой у них уговор. Разобьют несколько черепиц, крыша начинает течь, и тогда хозяева зовут кровельщика. А зимой-то, известное дело — мертвый сезон, вот кровельщик битые черепицы заменит, а другие рядом разобьет, чтоб крыша снова протекла и чтоб другого кровельщика позвали. И так до весны. Весной кровельщики опять заваливают трубы и готовят работу трубочистам — и все сначала. Одно слово, организация! Союз! Чудесно придумано, но откуда ж мне было знать! Откуда мне было догадаться, что ни разуваться не надо, ни ступать осторожно…

Угостились мы еще разок-другой, господин учитель, изучил я весь ихний устав, вошли люди в мое семейное положение и приняли в организацию.

И теперь я самый исправный, точный и исполнительный член организации. Набил на подметки подковные гвозди, хожу по крышам и крошу в лапшу черепицу на общем основании, значит, и даже глазом не моргну!

ЗА УПОКОЙ ДУШИ

Чего уж говорить о тактиках, методиках и разных там пропедевтиках! Учат их, учат, а потом каждый действует по-своему, как ему удобней. Вот, например, учитель химии Висельников не успеет войти в класс, а ученики уже сидят по местам, как гвоздями прибитые. И тишина, тишина, тишина — можно сказать, полутон кто издаст, и то слышно будет. Откроет он дверь, приостановится, оглядит класс поверх очков, как факир, когда гипнотизирует, подойдет после этого к дежурному, отвесит ему хорошую затрещину, хлопнет вместо приветствия журналом об стол, так что зазвенят колбы и пробирки, и сразу же вынимает свою книжечку. Развернет ее, полистает, посмотрит, а у учеников дыханье сперло, и кашлянуть не смеют. Наконец ткнет пальцем в страничку и проревет, как медведь:

— Оболтус номер двадцать третий, к доске!

Несчастный двадцать третий номер, к которому относится данный комплимент, побледнеет, поднимется с места, зашатается, как отравленный, и встанет, весь дрожа, у доски.

Висельников смотрит на него с презрением, молчит и постукивает пальцем по книжечке и вдруг рявкает:

— Крахмал!

Ученик вытягивает шею и силится сказать хоть что-нибудь о крахмале, но, убедившись, что язык от страха присох к гортани, берет мел, пишет с небольшой ошибкой формулу и стоит ни жив ни мертв. Висельников искоса посматривает на него и тоже молчит. Выждет мучительную паузу и снова гремит:

— Подбавь в него немного воды, посмотрим, что получится!

Ученик судорожно глотает, беспомощно озирается по сторонам и машинально теребит тряпку, потом пишет в стороне формулу воды и снова ждет.

— Ну, и что же получится?

Ученик смотрит с отчаянием в потолок, пытается что-то сказать, но не может.

— Даже мамалыги не получится! Понял? Ма-ма-лы-ги! Марш! Марш на место! Единица!

Такова педагогия учителя Висельникова. Строгость, дисциплина, значит, и… никаких тебе забот! Редко кому поставит четверку. Только тройки, двойки и единицы. И все тут!

— Я, — говорит, — пятерку ставлю себе, а шестерку только господу богу вседержителю! Так-то! Кто не доволен, пусть идет в другую гимназию!

Зато преподаватель по труду Татю Татев — совсем другое дело. Бархат, вата, душа человек. Всегда веселый, улыбается, вежливый такой. Отсутствующих не записывает, замечаний не делает и затрещин никому не отвешивает. Демократия, народовластие и полная свобода в классе.

Ведет он, например, занятия по столярному делу, и ученики по данному образцу делают вешалки для одежды. Ладно, но кому-нибудь из них, допустим, не хочется делать вешалку, а хочется строгать ножиком зубочистку. Можно! Пожалуйста! Другой в это время точит на токарном станке веретено своей бабушке. Третий опиливает рашпилем стоптанный каблук, а четвертый просто-напросто дерет товарища наждачной шкуркой по ушам. Учитель Татю Татев сидит в углу за столом, читает роман «Граф Монте-Кристо» и прикидывается, будто ничего не видит. И самое главное то, что в конце полугодия никогда не требует, чтоб ученики показывали ему свою работу, а проставляет отметки наобум, по памяти. Возьмет классный журнал и как заладит подряд: шесть, шесть, шесть, пять, шесть, пять, шесть, шесть, пять, шесть… И даже не смотрит, кому какая отметка достается. Просто впору расцеловать его и в профиль и в фас. Золото человек! Бриллиант! Драгоценный камень!

Однажды в конце второго полугодия директор вызвал его к себе, развернул перед ним журнал пятого класса «Д» и говорит:

— Господин Татев, видите ли, проверить мне надо кое-что, так сказать, и получить некоторые объяснения.

— Пожалуйста, пожалуйста, господин директор. К вашим услугам!

— Вот здесь вы поставили ученику Галкину Херувиму пятерку за второе полугодие, а он, видите ли, исключен еще в первом полугодии.

— Гм, да, да! Вспоминаю, господин директор, вспоминаю, но он был таким расторопным и трудолюбивым мальчиком и столько предметов успел сделать за короткое время, что ему и за третье полугодие можно спокойно выставить оценку…

— То же самое, видите ли, получилось у вас и с учеником Калцуневым Бориславом. Он на основании медицинского свидетельства и по решению педагогического совета освобожден от вашего предмета потому, что у него не хватает трех пальцев на