От дела не отрывать! - Чудомир

— Чего ты удивляешься, — встревает тут Саби Врун, — он и бузину ест, и молочай, и лютики, и все, что только попадается. На моей полосе, что возле кладбища, все межи выщипал, как осел. Да, да! Колючки были, и те как языком слизал.

— А однажды, — говорит, — увидел он, как лошади на лугу у хаджи Дончо люцерну хрупают, и его туда же потянуло. Набросился на люцерну и давай наворачивать, пока пузо не раздулось, как у цыганенка, который тыквой объелся. Чуть было не лопнул и не взорвался парень.

Растирали его, отпаивали, насилу вылечили.

— Послушай, сынок, — говорит ему тетя Деля, — да разве можно пастись наравне со скотиной?.. Пускай тебе захотелось люцерны, — ладно, но ты посоли ее немного, полей уксусом и тогда уж ешь! А так, на что это похоже?

— С тех пор, — говорит, — он уже на люцерну и не глядел. Налег на лисохвост и сразу поправился парень, волосы залоснились и борода гуще стала.

— Эх, Саби, — говорю я, — смеемся мы и труним над ним, но кто знает? Вот и я столько времени без работы; как бы не пришлось записаться в его партию. Отправимся тогда вдвоем, кооперативно, по межам и обочинам пастись. А?!

КОМПЕТЕНТ

Приехал дядя Дяко из деревни Жабоквак на ярмарку жеребца продавать. Ведет его с важным видом по рядам, а жеребчик-то молодой, резвый, то выступает чинно, то вдруг голову опустит, извернется боком, взбрыкнет копытами и опять идет как ни в чем не бывало. Или встанет как вкопанный и начнет отбивать такт передней ногой, будто капельмейстер. Стоит чуть дернуть за повод, как он тотчас на дыбы; того и гляди, начнет играть в чехарду. Не конь, а змей огненный — фыркает, ржет, длинной гривой трясет, хвостом землю метет, а по коже дрожь пробегает, как у босого цыганенка на Богоявленье.

Как увидали его еще издалека лошадники, у них аж в зобу дыханье сперло, и столпились они вокруг, будто мухи на варенье налетели. Один тянется почесать по загривку, другой по морде гладит, третий треплет за ухо и, слово за слово, стали отчаянно торговаться. Какой-то толстяк с цепочкой вокруг шеи схватил дядю Дяко за руку, остальные облепили его, не продохнешь, опутали словами; он и опомниться не успел, как у него выхватили из рук повод, отсчитали пять тысячных бумажек и… забудь, что была у тебя лошадка!

Перевел дух дядя Дяко, отер шапкой пот со лба и идет по ярмарке, улыбается. Прохаживается себе и думает:

«Гм! Пять тысчонок, ого! Не грош и не два! Еще тысячу получу с торговца розовым маслом, станут шесть — как раз столько просит Ахмедага за ниву в Топкорие. Вот куплю и скажу: «Прощай, нужда!»

Сдвинул шапку набекрень дядя Дяко, пробирается сквозь толпу, крепко держит денежки в поясе и насвистывает сквозь зубы: «Ой ты, Дмитра, русокосая…»

Повстречался ему Кыне Трусишка и давай хвалить:

— Молодец, кукурузник! Молодец! Кто б мог подумать, что в этой черепушке что-то есть! Да ты, дурень, настоящий торговец! Чем не прасол! Коль у тебя котелок так здорово варит, зачем тебе нивы, зачем луга? Продай все, займись торговлей и живи-наслаждайся!

А Койчо Пуговка хлопает его по шее и кричит:

— Ай да Дячко! Силен ты, брат! По-умному сплавил лошадку толстосумам! Славно наколол их. Живи, пока не помрешь!

У дяди Дяко сердце так и растаяло от удовольствия. Собирался он было вернуться домой в тот же день, но когда получил деньги и с торговца, пораскинул умом и остался в городе.

На другой день он встал чуть свет и поспешил на ярмарку. Ходит, разглядывает, приценивается, прислушивается, как торг идет, и рассуждает про себя:

— Торговля! Я думал, бог знает какая хитрость, а на поверку — ерунда! Купи — продай, купи — продай, только и всего. Дело легче легкого, знай греби денежки.

Пока он размышлял, навстречу показался какой-то торговец верхом на коне, а конь — загляденье, ангел небесный! Выступает чинно шагом, гордо гнет дугой шею, а на ней ошейник с синими бляшками; грива подстрижена, хвост подрезан и обвязан красной ленточкой, узда вся в кисточках, а шкура лоснится, сверкает, будто свежим маслом намазанная.

Дядя Дяко, как увидел, чуть язык не проглотил. А торговец ухмыляется и окликает его:

— Эй, хозяин! Приглянулся тебе конек? В самый раз для тебя. Играет-то как — удержу нет!

Крутится дядя Дяко как привязанный вокруг жеребца, разглядывает, щупает, а про себя думает:

«И мой был почти такой, но куда ему! Этот и выше и стройнее, и поступь, и порода другие. Заполучить бы мне его, я бы так его выходил, что на осенней ярмарке все рты поразевают».

Не успел он и додумать, как ввязался в торг; сразу вокруг собрались зеваки и советчики, разгорелись страсти, стали хлопать по рукам, сторговались на скорую руку за шесть тысяч, отсчитал дядя Дяко, как во сне, шесть тысяч, взобрался на конька и поскакал домой.

Не успел он подъехать к своим воротам, как жена издали начала клясть его:

— Эй, Дяко, окаянная твоя голова, зачем ты жеребенка нашего обезобразил, а?

— Какого жеребенка, жена?

— Как какого? Сам не видишь, что ли? Нашего.

Дядя Дяко посмеивается и отвечает:

— Да разве это наш? Нашего я еще вчера продал. Это другой. Или не видишь, что он и повыше, и постройнее, и не таковский…

— О, боже! Ты рехнулся, что ли? С чего ему быть выше, стройнее и не таковскому? Он самый, наш жеребенок, только остриженный.

Что-то кольнуло дядю Дяко, он соскочил с седла и стал искоса, будто невзначай, оглядывать лошадь. Гладит и бормочет сквозь зубы:

— Гм! Бабьи бредни! Я не знаю, а она знает!

— Ты посмотри, посмотри как следует на голову, на спину, загляни в глаза! Вон видишь царапину на задней ноге; ободрался, когда прыгнул через колючую проволоку на лугу. Присядь, посмотри, если другому не веришь! Разуй буркалы!

Дядя Дяко склонился, увидел тонкую, еле заметную царапину, поднялся и схватился за голову, будто его обухом по темени ударили. Постоял немного, а потом заревел страшным голосом:

— Ти-хо! Молчи или сверну шею, как воробью!

Жена отступила на шаг и снова завела свое:

— Ты чего? За то, что я правду сказала?

— Ти-хо! Убирайся домой! Торговля не бабье дело! Я компетент, а не ты! Марш!

И, рассерженный, повел лошадь в хлев.

Казалось бы, никто в деревне так и не узнал, что дядя Дяко продал