От дела не отрывать! - Чудомир

— Не хватает, не хватает, господин директор, и освобожден он, но все-таки ходит на занятия, посещает и работает… левой рукой работает, знаете ли… Строгает, забивает гвозди и пилит пилой как черт.

— Допустим, что и это так, хотя и не следовало проставлять ему оценку, но взгляните-ка сюда. Что вы скажете о шестерке, выставленной вами Карапанчеву Эмилу, который еще перед рождеством скончался от тифа?

— Ах, да, да! Вы правы, господин директор, вы правы… Это неправильно, но не по небрежности… Мальчик был такой примерный и послушный и к тому же из такой бедной семьи… Когда я узнал, что он скончался, мне стало так горько оттого, что я ничего не сделал для него, ничем ему не помог… И я подумал: умер бедняжечка, ушел от нас, так почему бы мне вместо цветочка над его могилкой, вместо свечечки, так сказать, не поставить ему, сиротке, шестерочку… вот я и поставил, господин директор, за упокой души, так сказать, на вечную память…

УБИЙСТВО

— Дечо, Дечо! Помоги мне, сынок!.. Избавь меня от беды! Огрей дубиной этого проклятого пса, чтоб чума его унесла! Ни одного яичка в гнездах не оставил!.. Погибели на него нет! И когда он только нажрется до отвала! Утром бросила ему корку хлеба, все корыто после теленка вылизал, так нет! — все ему мало: два яйца еще слопал, проклятый! От белой курицы, мохноногой. Хотела было посадить ее на яйца, да не тут-то было! Восемь штук уже собрала. Думала, дюжину наберу, чтоб не сидеть курочке понапрасну на пустом гнезде, и вот на тебе… Отдубась его, Дечо-о… Трахни его колом по башке, избавь меня от злодея!

Дечо Хорек, строгавший под навесом новое топорище, давно затаил зло на пса бабушки Гины. Он выпрямился и, перехватив покрепче топорище, спросил, вытянув шею к плетню:

— Где он?

— К вам забрался, паршивец! Перескочил через плетень и юркнул в щель между овином и свинарником.

— Ступай туда, зови его и бей палкой по плетню, — сказал Хорек и засеменил босиком по двору, будто направляясь к дому, потом свернул к овину, остановился возле свинарника и замер в ожидании, сжимая в руке топорище.

Бабушка Гина заторопилась к перелазу, заглянула за плетень и, увидев, что пес сидит как ни в чем не бывало и облизывается, застучала палкой по заросшему терновником плетню и снова разразилась бранью:

— Пшел, пшел, окаянный! Ууу! Чтоб у тебя шкура от чесотки слезла, чтоб кишки за тобой по грязи волочились! Пшел!

Пес поглядел на хозяйку, поджал хвост и виновато заморгал, но, тотчас сообразив, что занял невыгодную позицию, бросился бежать во двор Дечо. Однако Дечо Хорек не дремал и хлопнул его из-за угла топорищем по лбу. Не успел пес еще раз взвизгнуть, как Дечо огрел его и по затылку, и бедняга растянулся по земле во всю длину. Задние ноги у него судорожно задергались, потом замерли, тело свело дугой, дрожь прошла по шерсти, и пес отдал богу душу.

— Так, так!.. Поделом ему! Будет знать, как лопать яйца от мохноногой курочки, да еще в пятницу! — приговаривала бабушка Гина из-за плетня, еще толком не понимая, что произошло. — С каких пор собираюсь с него шкуру спустить, да старость окаянная не дает! Пока замахнусь палкой, его и след простыл! Так его! — И, перебравшись через перелаз, она вошла во двор к Дечо.

Дечо Хорек стоял у трупа, широко расставив ноги, и высекал огонь, чтоб закурить цигарку. Бабушка Гина протиснулась через узкий проход между овином и свинарником, увидела убитую собаку и, ахнув, выронила из рук палку.

— Дечо, дурень ты эдакий, что ты наделал! Ох, боже!..

Дечо Хорек, босой, в заломленной на затылок шапке, все еще чиркал кресалом.

— За что ты его убил, Дечо? Что тебе сделал бедный пес?

— Так ты ж мне сама сказала…

— Ну как я могла тебе сказать такое, Дечо? Я ведь просила только побить его немножко для острастки, чтоб не баловал!

— Свяжись со старухой! Сама ведь сказала: убей его!

— Чтоб тебя самого убило, да на масленице! Нашел кого слушать, басурман, — старуху древнюю, что из ума выжила!.. Греха ты не боишься, кровопийца! Совесть-то есть у тебя? Сердце есть? У меня он яйца поел, а у тебя уши отгрыз, что ли? Разбойник!

И, присев на корточки, бабушка Гина положила на подол своей юбки безжизненную голову собаки и протяжно и скорбно запричитала, словно по дорогому покойнику:

— Сыночек ты мой, Шаро, дружок ты мой!.. Сынок… И чего тебя понесло сюда, к разбойнику во двор!.. Боже, и все-то беды на мою сиротскую голову!.. Дечо-о-о-о, Дечо-о-о, чтоб тебе белого света не взвидеть!.. Дечо-о-о, чтоб у тебя, головореза, рука до плеча отсохла! Сынок, сынок ты мой, Шаро, верный дружок мой!..

Дечо Хорек стоял как вкопанный, с погасшей цигаркой во рту, смотрел, смотрел, потом почесал в затылке, сплюнул сердито в сторону и, отшвырнув топорище аж на другой конец двора, проворчал что-то себе под нос и пошел к погребу, где у него стоял бочонок с ракией.

ЗУБНОЙ ВРАЧ

А нам в нашей деревне запросто рвет зубы Станчо Глухарь. Кабинет у него во дворе под грушей-скороспелкой, а кресло — чурбан, обыкновенный чурбан, на котором он колет дрова. Сидеть на нем удобно, а по бокам остались два сучка, за которые хватаются больные, когда почувствуют критичность. Инструментов у Глухаря не так уж много. Одни только клещи, но как взглянешь на них, сразу язык к гортани прилипнет и боль лаконически как рукой снимает. Килограмма три с половиной старых подков ушло на эти клещи. Ферад-кузнец сделал. Как сядешь на чурбан, разевай рот вовсю, чтоб кулак пролез, не меньше. Иначе не влезают. Клещи и баклажка с ракией, величиной с небольшую черепашку, вот и весь его инструмент. Но горло у баклажки заткнуто соломинкой, чтоб не уходило слишком много ракии. Потому что как-то раз он вытаскивал коренной зуб у Дянко Пекаря и дал ему хлебнуть, чтоб прижечь больное место, а тот прилип к баклажке и высосал ее всю до дна. Недели не прошло, и снова к нему явился — рвать здоровый зуб, лишь бы опять к баклажке приложиться. Но Глухарь тоже не промах и заткнул баклажку соломинкой. Старался Дянко, тянул, сосал, щеки провалились, как птичьи гнезда, а соломинка лишь по капельке пускает!

В другой раз пришел к нему Лалю Щеколда — в шинели среди лета, а голова тряпками замотана, как грушевый