Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

Страхи общества и козлы отпущения

Опасное сообщество: ведовство как объяснение несчастья

Целители и целительницы, ставшие основными мишенями для обвинений в ведовстве, на своем примере показали нам, как община или же ее часть могла найти врага, чье устранение являлось совершенно необходимым, ибо создавало мимолетную иллюзию, что причина всех несчастий обнаружена. В особо тяжелые времена, когда вспыхивали военные мятежи или природные бедствия, могло хватить одной искры, чтобы разразился психоз. Изученная Этьеном Делькамбром и Робином Бригсом вера в дьявольское происхождение бурь стала катализатором первой важной череды процессов по делам о ведовстве, состоявшейся в 1480-е годы в Лотарингии. Ведьмы там были склонны изобличать богатых, обвиняя их в том, что они портят урожай посредством вызова грозы и града, чтобы подороже продать свое зерно.

В новое время противостояние богатых и бедных являлось невероятно важным при описании шабашей в Лотарингии. Изучая жизнь крестьян Артуа в XV–XVII веках, Робер Мюшембле показал, что они считали свое тело связанным с внешним миром и способным воздействовать на него, своего рода симметрией, функционирующей в двух направлениях. Но разве подобный образ мыслей сильно отличался от фундаментальной идеи западной эзотерической мысли, особенно в эпоху Ренессанса, согласно которой человек и мир, микрокосм и макрокосм, могли быть прочитаны и поняты только при сравнении? Во всяком случае, такой образ мыслей позволял понять, что индивид может не только вызвать дождь или туман, но и при приближении причинить несчастье другим; этим объясняется вера в то, что для удобства называют «дурным глазом», вера, не свойственная европейской цивилизации. Опустить глаза, чтобы избежать взгляда незнакомца, любой ценой исключить физический контакт с ним было обычным поведением в сельской местности.

Такой подход позволяет лучше понять паническую реакцию Беатрис Милли, встретившуюся в июне 1441 года в Сезанне с Мари де Сен-Венсан. Напомним: испанская нищенка приблизилась к девушке, бормоча Credo[59] и Salve Regina[60] и издавая жалобные крики; также она коснулась ее лба, рта и груди. Беатрис убежала, потеряла голос и обрела его только в церкви, в момент вознесения святых даров, сохранив при этом небольшое заикание. Словами нотабля Гига Руа: «Что ты сотворила? Если ты не вернешь ей голос, тебя сожгут!» Мари вынесли приговор еще до начала процесса. Мари была стара (ей уже сравнялось пятьдесят), бродила одна, не говорила на местном наречии; в обстановке всеобщего психоза ее случай рассмотрели за десять дней. Со стороны клириков, равно как и светских судей, бороться против предсказателей означало бороться не против злодеяний, а свести все к единственному существу, к дьяволу, силе которого мог противодействовать только Бог.

Между поиском объяснения, потребностью в козле отпущения и сведением счетов границы отнюдь не очевидны; однако внутри общины всегда существуют бесчисленные точки напряжения, порожденные враждой и ревностью, семейными конфликтами и стычками между соседями, соединяющиеся с обвинениями в ведовстве. Так, знаменитая Мише Шодрон, последняя ведьма, казненная в Женевской республике в 1652 году, вдова пятидесяти лет, работавшая прачкой в различных домах, также слыла целительницей; обвиненная в сглазе, она стала жертвой недоброжелательства других женщин, подогревавших слухи в обществе. (M. Поре «Тень Дьявола»*). В мировоззрении, где соседствовали друг с другом несколько схем объяснения, идея о том, что сила дьявола может служить ненависти индивида, была всеобщей. В 1608 году в Эссеней (современный департамент Вогезы) Катрин ла Ронделат ясно выразила это в своих показаниях:

Я ведьма, вот уже десять лет прошло со дня Св. Лаврентия, когда, возвращаясь из Маньер, куда я ходила навестить свою сестру Барбон, проходя в одиночестве через лес, я призадумалась и опечалилась, почему я так долго вдовствую и детей у меня нет, родители отговаривали меня от повторного брака, однако я бы хотела снова выйти замуж, и когда я вышла к круглому дубу посреди леса, у меня закружилась голова, и я очень испугалась, когда заметила появление высокого человека в черном, что подошел ко мне и сказал: «бедная женщина, ты очень грустна», и я тотчас поручила себя господину Св. Николаю, но тот человек внезапно опрокинул меня на землю и получил со мной плотское удовольствие, а затем сразу ударил меня больно в лоб. Сделав это, он сказал: теперь ты принадлежишь мне, не беспокойся, я сделаю тебя дамой и дарую тебе большое богатство.

Тут она поняла, что это сам Лукавый, но она не смогла уйти, потому что он немедленно заставил ее отречься от Бога, Христа и крещения и обещать, что она будет принадлежать ему; и он дал ей палочку, сказав, что если она кого-нибудь невзлюбит, то может отомстить, коснувшись этой палочкой его или его скотины, и на этом он исчез, сказав, что она скоро его увидит, и что его зовут Перси. (цит. по: Р. Бригс «Воля и магическая власть»*).

Признание становится настоящей исповедью, поскольку Катрин сообщает о своей несчастной доле одинокой женщины (мужа больше нет, детей нет) и, локализовав зло во времени и пространстве – тревожном пространстве леса, как и у Антонии Жавейдан двумя веками раньше, – признает, что могла испытывать приступы ревности и горечи. Почему бы ей иногда не посмотреть на несчастье других людей? Для священника и судьи убедить ее высказать все свои «дурные мысли» труда не составило. Здесь мы вспоминаем об элементарной психологии, делающей поиски историка еще интереснее, даже если ему приходится с осторожностью применять современные категории и способы интроспекции к индивидам былых времен. В данном случае мы можем утверждать, что из признания Катрин, как и из признаний тысяч ведьм, словно осколки, вылетают бесчисленные противоречия, касающиеся любого сообщества, в том числе и семьи. Социальная гармония является идеалом, а не иллюзией; создание общины сегодня, как и раньше, остается сложнейшей задачей, решаемой на основании консенсуса, осознании общности интересов и разделении функций, но вторжение действующего лица извне, обладающего правом оценивать индивидуальное поведение и функционирование группы, в большинстве случаев делает ее категорически нерешаемой.

Еще сложнее a fortiori решать эту задачу для обществ, структурированных в основе своей группами, как общества Средневековья или нового времени. Кто мог подумать, что в идеале, человек Запада не рассматривал жизнь в коллективе как гармоничное сосуществование, управляемое правилами, но исключающее насилие? Внедренная в Средневековое общество на волне братской (fraternitas) христианской экзальтации, эта идея прошла через века. Однако в реальном обществе обозначение общего врага укрепляло общинное сознание: церковь (Ecclesia) боролась с еретиком, приходская община наблюдала, как горит та, кто ей угрожала, и процесс этот,