Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

содержании проповеди итальянских францисканцев, Марина Монтесано и Фабрицио Конти («Ведовство, Суеверие и францсканские проповедник-обсерванты»*) доказали, что на протяжении решающих десятилетий необходимо различать всевозможные оттенки различных концепций и то, какое действие они оказывали. Бернардин Сиенский, как и Иоанн Капистранский и Роберто из Лечче (Роберто Караччиоло, не присоединившийся к Обсерванции, но испытавший на себе влияние трудов Бернардина Сиенского), а позднее и Бернардин из Бусти, и миланские обсерванты «третьего поколения» (Керубино из Сполето, Бернардин из Фельтре, Марк из Монтегалло, все умершие в конце XV в.) считали канон Episcopi референтной точкой, определившей их отношение к ночному полету, иными словами, рассматривали его как наваждение, а не как реальность. Зато malеficia, злодеяния, связанные с колдовством, совершались «негодными женщинами» (sceleratae mulieres), «впавшими в языческие заблуждения» (in paganorum errorem, выражаясь словами канона), которых итальянские монахи в своих писаниях все чаще называли striges или strigae, и, как показывает в проповедь Роберто из Лечче, произнесенная в Падуе во время поста 1455 года, эти злодеяния стали восприниматься как реальные благодаря возможностям, которыми наделен демон.

В то же самое время в Дофине процесс ведьм из Авалона (1458–1459) показывает, что подсудимых заставляли признать реальность полета на собрания «Синагоги», где они практиковали совершенно реальные мерзости (а именно каннибализм по отношению к детям), что свидетельствовало об активном отступлении от канона. В Италии обсерванты, оставшиеся приверженцами традиции канона, соотнесенность со стригами (содержащая, в частности, мысль о некой угрозе детям) выдвигают в качестве главного обвинения против ведьм, заключивших соглашение с дьяволом. Но используемое в процессе допроса инквизиторами, это обвинение стирало разницу между реальностью и вымыслом. Помимо разногласий о реальности ночного полета, следует подчеркнуть, что канон Episcopi, который все знали и с которым все соглашались, предостерегал от опасности появления дьявола (и его способности вводить в заблуждение) и об опасности идолопоклонства («заблуждение язычников») и призывал не доверять женщинам.

Так, конец Средневековья, и в частности XV век, отмечен мощным желанием нормализации поведения в обществе, которое хотели сделать регулируемым – подобно сообществу монахов в стенах монастыря. Так что церковный дискурс, проникший во все сферы социума, ясно гласил, что из двух полов один является более слабым и податливым к греховным искушениям, чем другой. В рассказе из Книги Бытия (гл. 3) Ева уступила змию, и вместе с ним стала главной виновницей первородного греха. С конца XV века женщины составляли большинство, иногда до трех четвертей всех приговоренных, поднимавшихся на костер за преступление ведовства: противопоставление этих двух фактов обретает значение логической связи, неумолимой и неопровержимой; осталось только придать ей немного больше смысла.

Что ж, тогда придется возложить ответственность на клириков и христианскую церковь, однако противоречивое отношение мужчин к женщине, страх, который она у них вызывала, заставляли искать его корни в древнейших эпохах истории человечества, о чем свидетельствуют бесчисленные имена богинь смерти и многочисленные легенды о женщинах-чудовищах, в частности о людоедшах. «За множеством обвинительных приговоров, вынесенных в XV–XVII веках ведьмам, якобы убивавшим детей, чтобы принести их в жертву Сатане, в подсознании скрывался вневозрастной страх перед женским демоном, убийцей новорожденных», – написал Жак Делюмо в своем труде «Страх на Западе»*. Великий историк христианства, принявший на себя миссию примирения с ведовством, подчеркивает, насколько страх мужчин перед женщиной выходил «за пределы страха перед кастрацией, выявленной Фрейдом». При этом он признает, что психоанализ может способствовать распознаванию фундаментальных страхов человеческого существа. Так, страх кастрации получил выражение в вопросе, содержащемся в одной из глав «Молота ведьм», этого универсального бревиария охотника: «Могут ли ведьмы воздействовать обманчивой иллюзией на мужские члены, как если бы они полностью были удалены из тел» (1-я часть, гл. IX).

Клирики-женоненавистники

Рассказ о грехопадении согласуется с тем, что мы знаем о положении женщины в социокультурном контексте Ветхого Завета: античные авторы и иудеи представляют ее как низшее и подчиненное создание. Павел, впрочем, разделяет это видение, когда пишет: «…и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление» (1 Тим., 2, 4). Но у Павла мы также находим удивительное утверждение равенства посредством крещения во Христе: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; ни мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе», читаем мы в Послании к Галатам (3, 28), а Евангелия, равно как и другие новозаветные тексты, не содержат и следа тогдашней женоненавистнической традиции. Впрочем, известно, что в лоне первых христианских общин присутствие рабов и женщин было крайне необходимо, а потому в Послании новой религии они должны были чувствовать определенное признание их достоинства. Иначе говоря, совершенно не очевидно, что христианство изначально негативно относилось к женщине.

Первые христианские теологи (примерно между 150 и 250 годом до н. э.) настаивали на греховности Евы и проводили параллель между ней (первая дева, непокорная, носительница смерти) и Марией (вторая дева, покорная, носительница жизни). Так, Ириней в своем сочинении «Против ересей» (III, 22, 4) выводит весьма лапидарную формулу: «Ева, ослушавшись, стала причиной смерти собственной и всего рода человеческого». Отрицательное толкование образа Евы и женоненавистническая концепция, подпитывающая ее, получили развитие у теологов христианской школы в Александрии, чьи труды были переведены на латынь. Самым ярким представителем этой школы является Ориген, заново открытый на Западе только в XII веке, а потом надолго забытый, хотя в течение первого тысячелетия его, в сущности, растаскивали на цитаты. Например, в «Гомелии на Евангелие от Луки» (фрагмент XII) он пишет, что «проклятие, павшее на Еву, пало и на всех других женщин». Не будем недооценивать влияния на христианскую мысль Запада и его современника Тертуллиана, также выходца из Северной Африки и первого латиноязычного теолога; он во многом содействовал распространению отрицательного взгляда на женщину:

Женщина, ты рожаешь в муках и страданиях, ты знаешь о влечении, кое испытывает к тебе твой муж, и знаешь, что он твой господин. И при этом ты не знаешь, что ты и есть Ева? Приговор, вынесенный Господом твоему полу, по-прежнему действует в этом мире. Так живи, ибо так надо, но помни о своей вине. Это ты ворота диавола; ты нарушила печать завета с Древом познания, ты первая преступила божественный закон; ты обманула того, с кем не смог справиться диавол; ты легко одолела человека, созданного по образу Божию. И смерть стала воздаянием твоим, и принесло оно смерть и Сыну Божьему… («О женском убранстве», I, 1).

Согласно Тертуллиану, женщина должна каяться и искупать свою вину, переданную ей Евой, «должна во всем подчиняться мужчине» («О покрытии головы у девушек», IX), а в церкви