Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

собрался покинуть Париж и ехать в Бургундию, братья из францисканского монастыря уговорили его остаться еще ненадолго, «чтобы завершить дело назидания, которое он начал посредством своих проповедей».

Тогда он велел сжечь несколько корешков мандрагоры, которые многие дураки тайно прятали у себя; они верили в этот мусор, считали, что те поистине тверды как железо, и пока они ими владеют, они никогда не станут бедными, при условии, что корешки эти буду храниться завернутыми в шелковую или льняную тряпицу. Но, разумеется, несколько человек избавились от них по доброй воле, когда услышали порицание этого безумного поверья из уст мудрого кордельера[61], и поклялись отныне хранить только деньги, что сумели накопить. Наверняка эти люди надеялись обогатиться через корешки мандрагоры исключительно по совету каких-нибудь старух, уверенных в том, что они знают все, и творят всяческие зловредности, кои являются настоящим ведовством и ересями.

Мандрагора – считалось, что форма корня напоминает фигурку человека, – выкапывать корень которой следовало в соответствии с разработанным ритуалом, выступает здесь как улика, разоблачающая древнее «суеверие» (superstitio). Сам факт, что мандрагору связывают с «ведовством» и «ересью», примечателен и говорит об ужесточении позиции церкви по отношению к нехристианским «дурным поверьям», сумевшим пережить века, потому что не склонная к воинственности церковь была убеждена, что под влиянием успехов христианизации они исчезнут. По словам брата Ришара, ведьма – женщина не молодая. В первой половине XV века некоторые клирики напрямую принимали участие в разработке критериев преступления ведовства. И этот процесс непосредственно был связан с влиянием нескольких великих ораторов, по большей части монахов – сторонников реформы обсервантов (особенно среди францисканцев и доминиканцев), призывающих к покаянию.

Под натиском эмоций, вызванных словом проповедника, «костры тщеславия» являются действенной реализацией осознания греха и требования покаяния. Надо отбросить зло и искушения Лукавого, принимать участие в искоренении всего, что не соответствует норме жизни доброго христианина, включая нападки на еврейские общины. Без сомнения, именно на итальянском полуострове с особой силой утверждаются реформаторские изменения – орден братьев-миноритов (францисканцы) подвергнется полнейшему переустройству – и одновременно новые формы проповеди, достигающие эффективности посредством сопряжения слов, изображений и жестов.

Францисканец Бернардин из Сиены, по поводу которого автор «Дневника парижского горожанина» написал, что «он за короткое время обратил к набожности людей больше, чем все проповедники за предшествующие два века», одним из первых с кафедры заявил о грозящей новой и ужасной опасности, которую представляют ведьмы. Он сделал это талантливо и с присущим ему пылом, но, подобно любому проповеднику, положил в основу в проповеди exemplum, короткую историю, предназначенную для наставления толпы. В частности, он вспомнил о секте barilotto, чьи адепты напивались вином, смешанным с пеплом своих юных жертв. Такой тип рассказа широко подпитывал борьбу против адептов Свободного Духа, секты, которой в действительности практически никогда не существовало, но, как мы видели, ее фантазматическое бытование начиная с XIV века способствовало борьбе против «бегардов» и «бегинок», а в Италии первой половины XV века – против «фратичелли», групп францисканцев, сторонников крайней бедности. Ученик и друг Бернардина, добившийся в 1450 году его канонизации, Иоанн Капистранский вместе с еще одним знаменитым францисканским проповедником Жаком де ла Маршем победил их посредством инквизиционной процедуры в Марше.

Проповедь итальянских реформаторов-обсервантов с самого начала преследования колдунов способствовала распространению образа шабаша между западными Альпами и – через инквизиторов-францисканцев Пьемонта – центром Апеннинского полуострова. В процессах конвергенции и слияния, происходивших в XIV–XV веках между традициями и вековыми мотивами, как между магией «ученой» и «народными» магическими практиками, проповедь, несомненно, сыграла определенную роль: она распространила и расширила еxemplum, более того, способствовала его метаморфозе. Еxemplum стал настоящим плавильным тиглем, где личный опыт проповедника соединялся с услышанными историями, а благодаря схоластической культуре обретал логическую систематизацию: то, что утверждают итальянцы, подтверждает «Молот ведьм» Инститориса и Шпренгера (A. Шнайдер «Инквизитор рассказывает»*).

Марина Монтесано показала, как Бернардин Сиенский, выстраивая выразительные картины и придавая законную силу своей речи, использует классическую традицию: в частности, заимствования из Овидия становятся предметом дьяволизации, что на первый взгляд может показаться парадоксальным, потому что у сиенского проповедника и его последователей борьба против дьявольской опасности смешивается с одержимостью возврата к язычеству. Эта одержимость распространяется посредством рассказов, что излагает с кафедры то один оратор, то другой, так, что можно проследить их путь следования, изменения… и разрушительное влияние. Три больших дела, связанных с Бернардином Сиенским (прошедшие в 1425–1428 годах процессы Финичеллы в Риме, Маттеуччи ди Франческо в Тоди и источника tecta в Ареццо), о которых потом рассказывал сам францисканец, а также другие проповедники, на протяжении XV века способствовали распространению ведовских стереотипов, где на первом плане стояло ритуальное убийство детей, присутствие дьявола и сговор с ним, разоблачение идолопоклонства («заблуждение язычников») и практики, которые, по мнению некоторых, предназначены для исцеления.

Дело об осуждении за ведовство Финичеллы в июле 1426 года в Риме, куда Бернардин прибыл держать ответ перед Папой по обвинению в ереси, было упомянуто проповедником в следующем году в Сиене; позднее этот рассказ использовал Бернардин из Бусти (он скончался в начале XVI в.). Эпизод проанализирован Мариной Монтесано (Supra aqua et supra ad vento*) Strega[62] призналась, что убивала детей, чтобы высасывать из них кровь, в частности, убила своего собственного младенца, растерла его в порошок и проглотила. Она исцелилась благодаря сбору трав и колдовским заклинаниям (incantamenta), произнесенным при совершении дьявольских ритуалов. Во время проповеди в Падуе в 1443 году Бернардин вернулся к случаю римской ведьмы, пересказав его более цветисто и драматично. На первом плане фигурировали борьба против идолопоклонства и необходимость отличать «ложное» от «божественного», а также присутствие дьявола.

В Тоди весной 1426 года францисканский проповедник разоблачил колдовские практики Матеуччи ди Франческо, чей процесс – светский – состоялся двумя годами позже. Она исцеляла словами и жестами и орудовала «языческой костью» (останками трупа, в частности трупа некрещеного ребенка, найденного в старинном захоронении), одновременно читая христианские молитвы. Она была виновна в убийстве ребенка, ибо ей требовалось собрать кровь, необходимую для приготовления определенной мази.

Наконец, борьба Бернардина против источника tecta в Ареццо в 425–1428 годах показывает, как ритуальные практики, имеющие давние традиции, могли быть истолкованы и дьяволизированы в свете страха перед возрождением неоязычества и необходимости борьбы против идолопоклонства. Проблемой для Бернардина являлась не столько чудодейственная сила источника, сколько присутствие тех, кто вызывал демона. Можно проследить, как рассказ об этом перешел из речей Бернардина Сиенского к его друзьям и ученикам.

Однако, внимательно изучая вокабуляр, слова и то, как отзывались о