Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

в конце концов стал обозначать ведьму, и, не имея монополии на такое определение и объявление его синонимом, в реестрах Тулузского парламента, которые велись все же на французском языке, ведьму стали называть pousоniere. В трудах Николя Герси отмечается, что с XIV века в Нижней Наварре сжигают женщин по обвинению в отравлении и колдовстве, двух пагубных занятиях, которые можно совмещать, но никак нельзя спутать: faitilhera/faytillera наводит порчу, pousoniere делает яды, то есть отравляет при помощи колдовства. Но когда предъявляют обвинение, их объединяют, ведь ведьмы также варят всяческие похлебки из животных (жаб, змей, медяниц, ящериц, летучих мышей) и растений. А некоторых женщин, лечивших травами и считавшихся целительницами, когда все шло хорошо, в случае неудачи обвиняли в том, что они рousoueras. Понятно: когда дела плохи, все решают оскверненные гостии и детские кости.

Исследования показали, что в Пиренеях яд в преступлении ведовства занимает особое место, еще более значимое, чем в Альпах, и география репрессий в XV веке подтверждает, что за ядами зачастую стоит политическое соперничество, где они, похоже, играли основную роль: «Эти земли графы д’Арманьяк оспаривают на протяжении всего XV века у представителей короля, и всякий раз, когда надменные графы впадают в немилость, на границах с графствами Астарак и Комменж начинается резкий всплеск лихорадки. География изготовления ядов и ведовства охватывает зоны конфликта, через которые проходят наемники, и хронология костров отмечает вехами спорные территории» (Н. Герси, «Яды, ведьмы и козлиная пустошь»*)

В Пиренеях, как, впрочем, и в иных местах, фактор политической конкуренции отчасти объясняет усиление гонений и размах охоты в первой половине XV века, когда происходит ряд изменений, воздействующих на умы клириков и соответствующие тексты (что имеют хождение и переписываются). Таким образом, выкристаллизовывается образ преступления сатанинского ведовства, можно даже сказать «шабашного», потому что дьявольская церемония занимает центральное место как в веровании, так и в процессах, приводящих к массовым преследованиям. В Пиренеях, впрочем, яд интегрирован в обряды шабаша, когда женщины, что становятся ведьмами, воздают почести «козлу Битерна»: палка, что привезла их туда, мажется ядом, и они дают яд детям, которых приносят в жертву. Однако понятно, что субстрат прежний, и фигура отравительницы является постоянной составляющей, по крайней мере c начала XIV века, момента, когда источники позволяют обнаружить этот феномен.

Соперничество «ученой» медицины

Начиная с XVI века отождествление практик целителей с практиками колдунов послужило на благо возрастающему соперничеству медицинской дисциплины, развивавшейся в лоне Университета, со знанием и влиянием мужчин и женщин, которые в сельской среде заявляли о своем праве лечить простыми средствами (снадобьями на основе растений и трав, даже животных и минералов). Как подчеркнула Рената Блуменфельд-Козински («Не рожденный женщиной»*), место акушерок в общине становится все более шатким по мере того, как увеличивается число врачей-мужчин, оставлявших за собой ряд акушерских манипуляций, и в первую очередь – кесарево сечение. В 1573 году в сенешальстве Анже суд над целительницей Жанной Лекалье, приговоренной к штрафу и запрету на врачевание, свидетельствует о столкновении двух миров и показывает отличие ее дела от альпийских процессов XV века. Заслужившая достойную репутацию за двадцать лет практики, Жанна была приглашена к изголовью адвоката гражданского и уголовного суда Анже Пьера Мюльро его супругой, которая затем обвинила Жанну в том, что та убила ее мужа своими настойками. Выслушивая доводы медиков из Анже, жители ближайшего прихода защищали свою благодетельницу, в одиночку заботившуюся об облегчении их недугов. Во время процесса, организованного Парижским парламентом, к которому апеллировала Жанна, советники заявили, что медицина, основанная на опыте, имеет право на существование:

Даже в ранней церкви, среди первых христиан существовало целительство, не требовавшее одобрения, ибо Бог наделил простецов из народа способностью оказывать помощь тем, кто в ней нуждался <…> Что же касается этой женщины, то она всегда приписывала исцеление, дарованное ею недужным, милости, данной ей Господом, и все примочки и отвары она изготовляла с молитвой во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, и разумеется, удача и успех лечения ее нельзя приписывать никому, кроме Бога…

Сама Жанна утверждала, что ходила по деревням, чтобы помочь жителям, о которых забыли городские лекари. Она говорила, что:

«доктора хороши для богатых, которые хорошо им платят, и в состоянии доставить из Леванта нужные им лекарства. Но провидение призывает к местным сельчанам, чьи болезни происходят исключительно от работы, усталости и истощения, милосердных людей, добрых сиделок, хорошо знающих их нужды и причину их недугов, тех, кто умеет находить в их садах и лугах простые растения, способные их исцелить».

Постановлением от 1578 года парламент запретил Жанне практиковать ее знахарскую медицину, однако снял с нее любые подозрения в сношениях с дьяволом и штраф. Законники не позволили врачам Медицинского факультета Анже ввести себя в заблуждение рассказами о вызывании дьявола, чародействе, злых кознях, суевериях и прорицаниях относительно этой женщины, похоже, достаточно пожилой. Однако не станем делать из Жанны святую: за ее услуги платили дорого, и напиток, который она дала адвокату Мюльро – если верить составу, подтвержденному свидетелями, равно как и самой Жанной, – согласно постановлению Парламента имел мало общего с настоем из садовых растений.

Помимо случая с Жанной, позиция врачей в Анже показывает, что утверждение университетской медицины с ее научным и позитивистским характером сопровождалось слиянием искусства целителей с дьявольскими практиками. В 1579 году статья 87 королевского ордонанса, составленного в Блуа, закрепила занятия медициной за теми, кто, обучившись в Университете, получил звание доктора. В следующем году уроженец Анжу Андре Дюбрей, доктор-регент медицинского факультета Парижского университета, опубликовал сочинение «О праведности искусства и науки медицины, содержащее опровержение заблуждений и злоупотреблений, кои сегодня в ней случаются», где выдвигал обвинения против «сектантов, колдунов, чародеев, магов, прорицателей, предсказателей, знахарей, отравителей и прочего сброда зельеварителей и каббалистов». В своем труде он также неоднократно намекал на недавние процессы в Анже, среди которых и дело Лекалье, и напоминал о «парацельсистах», оскорбительном прозвище, образованном от имени Парацельса (1493–1541), постоянно критиковавшего классическую медицину и античных учителей во имя экспериментального подхода к природе, за что потерял кафедру в Университете Базеля.

Пока в Европе продолжали сжигать целительниц, а в Анжу вспышка коллективного психоза совпала с последними волнениями Лиги и отречением Генриха IV, следует проанализировать, в чем состоял интерес культурных элит из медицинской среды кричать «караул, колдун», еще больше дискредитируя сельских знахарей. Чтобы ответить на вопрос, можно – не ставя под вопрос влияние христианской веры и верований, относящихся к Сатане, – вспомнить яростные дебаты относительно некоторых методов лечения в