Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

показаниях Мари трудно понять, какое давление на нее оказывали, трудно не прочесть осознание греха как всемогущества веры, как отзвук молитв, усвоенных хотя бы отрывочно в то время, когда проповедники трудились над насаждением культа Святого Имени. Итальянский францисканец Бернардин Сиенский снискал в Италии большой успех своей Tavоletta, табличкой с монограммой Христа (JНS), начертанной золотом и сверкавшей на солнце; при ее появлении толпа становилась на колени, воистину материализуя строку из послания Павла к Филиппийцам (2, 10) «пред именем Иисуса преклонилось всякое колено».

Таким образом, в XV веке вера в альпийских долинах никуда не пропадала. Перед лицом ментального мира крестьянства терпеливая катехизация наверняка приносила свои плоды, такие же, как приносили пастырские труды, шедшие параллельно с подавлением отклонений от нормы. В середине трудного века узники одержимости дьяволом и выдуманных страхов, клирики и судьи выбрали грубое искоренение практик и верований, существование которых стало непереносимым. С этой целью они выработали чудовищную конструкцию – всеохватную, уподобляющую и равняющую всех под одну гребенку, – которая в какой-то момент, в конце концов, распадется. Когда ее унесет разум.

В другом уголке Дофине, а именно в предгорье (направляясь к Вьенну и в долину Роны), суды над ведьмами начались с конца 1430-х годов. Однако они не были слишком многочисленны, хотя среди сохранившихся документов есть и лакуны. Облавы проводились вполне реально, охотник были бдительны, но ожесточение наблюдалось не всегда, и Пьеретт Парави не обнаружила там напряжения, порожденного активным столкновением воинствующего пастырского слова и традиционного видения мира местным обществом. Но это не так важно, уже был составлен вопросник для тех, кто вел допросы подозреваемых.

Во время преследований, завершившихся процессом в Авалоне, в долине Грезиводан, на границе Дофине и Савои, в 1458–1459 годах текст, служивший инструкцией для ведения допроса каждого обвиняемого, состоял из пятнадцати статей. Четыре первых воспроизводят фундаментальные утверждения из Десяти заповедей (Бог – творец Мира, Ему Одному надо поклоняться) и запрещение убивать; пятая заповедь разоблачает идолопоклонство тех, кто согласился служить дьяволу; после – перечисления преступлений «этих еретиков и вызывающих дьявола», восемь статей относятся к шабашу, «синагоге» по четвергам, где совершаются отвратительные действия (отречение от Бога и символическое надругательство над крестом, убийства и поедание детей, сексуальные извращения): отныне они главным образом привлекали внимание судей и порождали многочисленные уточнения в показаниях. Начиная с формального напоминания основных элементов католической веры, допросы постепенно выходили на описание шабаша, где последним действием становилась проповедь Сатаны, призывавшего презирать Господа и творить зло.

Однако, повторим, при этом перед нами не противоречивый мир, куда вынуждали вступать обвиняемых. Разумеется, давление, принуждение и насилие играли свою роль в признаниях, но присутствие Сатаны не вызывало ни у кого сомнений, как с одной стороны, так и с другой. Эта вера поддерживалась распространением различных трактатов среди судей, и рассказов о признаниях, сделанных на предшествующих процессах, среди обеспокоенных сельчан, а также речами нищенствующих проповедников, таких как Гийом де Лир, который в 1474 году, проходя через Руабон (Дофине), написал там трактат о хиромантии, задачей которого являлось не предсказание будущего, а надзор за нравами прихожан и разоблачение грехов, главным образом женщин, особенно в области сексуальных отношений. Тот же самый Гийом среди своих записок проповедника оставил «Десять заповедей дьявола», – десять библейских заповедей, вывернутых наизнанку.

Таким образом, наблюдается своеобразное осовременивание западного ведовства, такого, каким его выработали и обуздали люди конца Средневековья, превратив в абсолютное оружие, от которого защиты нет. Современной охота на ведьм была даже по своему образу действий, ибо основывалась на силе процессуальных практик, гарантированных судебными властями, на силе системы «выявления истины» (inquisitio veritatis) и убедительной силе признания. Ах, от эффективности процедуры и суровости права получаешь больше удовольствия, чем от рассуждений интеллектуалов (например, о реальности ночного полета ведьм), наследников методов мышления, считаемых отныне слишком замысловатыми, от теологии схоластов! В глазах тогдашних людей, и в частности, юристов, прогресс разума заключался именно в новых процедурах. Так современность, со своей долей цинизма, ловкости рук и разрушительного вздора ярче проявилась во время ряда теолого-политических процессов конца Средневековья, нежели в романтическом ви́дении ведьмы у Мишле. Возможно, именно поэтому англосаксонские историки часто используют не выражение witch-hunt («охота на ведьм»), а witch-craze, довольно спорное, потому что подразумевает умственное расстройство (craze отсылает к бреду, к безумию преследования)[56], но указывает на размеры психоза и свидетельствует об отпечатке, оставленном в умах тоталитарными трагедиями XX века, и о терроризирующем абсурде самых жестоких режимов.

Глава III

Индивидуальный страх и коллективный психоз: колдун, преступник против общества

В Авалоне[57], в Дофине, между 29 ноября и 4 декабря 1459 года Антония Жавейдан рассказала на допросе, что после смерти второго мужа и троих детей во время эпидемии чумы, примерно лет тридцать назад, она покинула Сен-Пьер д’Альвар и отправилась к отцу, проживавшему в Гриньоне: путешествие через поросший лесом холм Брамфарин, чтобы выйти на берег Изера, протекавшего по болотистой местности и то и дело менявшего направление, отчаявшаяся женщина вспоминала еще долгие годы. В ущелье над Виллар-Нуар она встретила человека в черном, со злым лицом и страшными глазами, и тот спросил ее, отчего она так печальна, отчего, похоже, совсем отчаялась. Пообещав сделать для нее много хорошего, он убедил ее не бояться его, и тогда она ему отдалась. В первой версии Антония рассказала судьям, что прошла путь от дома ее теперешнего мужа Бартелеми до дома отца; но потом сказала, что уже в ущелье Виллар-Нуар состоялась встреча с незнакомцем. Однако, в третьем признании, сделанном Антонией судьям, встреча состоялась в амбаре Бартелеми, но при тех же обстоятельствах, что и во второй версии, то есть двадцать восемь или тридцать лет назад.

Совершенно ясно, что пытка и психологический климат, сложившийся в окрестностях Авалона, у Антонии, как и у других обвиняемых женщин, изначально явились причиной процесса дьяволизации ее прошлого, и в данном конкретном случае – ее отчаяния. Так кто же враг ведьмы? Разумеется, судья, но также и она сама, ибо посредством воцарившегося вокруг психоза стало возможным самовнушение чувства виновности. И, как показывает досье из Авалона, единственное на весь комплекс документальных источников из Дофине, где есть показания свидетелей не только в виде итогового заключения, следом за Антонией остальные также стали признаваться.

Незадолго до ареста Антонию Жавейдан предупредили об угрозах, исходивших от сельского священника в Гриньоне: две тамошние жительницы, перед тем как их сожгли, упомянули об этом в своих показаниях. Предупреждение сделали в присутствии Маргариты Порт де Бон,