«Белое дело». Генерал Корнилов - Генрих Зиновьевич Иоффе

Савинковым. Названные лица — герои его романа «Конь бледный», и он должен был понять следующее: то, что эти «книжные лица» готовили для России «с Запада», т. е. революционный заговор и переворот, теперь другие, «ставочные» люди готовят для России с «востока в шатре», т. е. речь идет о противоположном, контрреволюционном заговоре в Ставке.

По Филоненко все-таки «перешифровался». Савинков сообщил ему, что смысл полученной шифровки ему не вполне ясен. В ответ Филоненко пообещал направить доверенного солдата с секретной депешей, а пока просил вызвать в Петроград для допроса начальника военных сообщений генерала Тихменева. И снова на условном языке доносил, что этот генерал «ведет под уздцы коня бледного для Лавра» (т. е. для Корнилова), к тому он, Филоненко, имеет «много оснований…». «Я очень рад, — сообщал далее Филоненко, — что у Фонвизина (заместитель Филоненко как «комиссарверха». — Г. И.) чрезвычайно музыкальный слух; я, конечно, сделаю то, что надо человеку решительному и благовоспитанному. Примите во внимание, что я не хочу есть неспелую грушу, но вместе с тем знаю, что созревший фрукт, падая с дерева без воли стоящего под деревом, может больно ушибить». Филоненко, таким образом, декларировал свою и Фонвизина готовность продолжать наблюдение за ходом подготовки заговора.

В Петрограде, в военном министерстве, где заседал Савинков, явно насторожились. Тихменев был вызван в Петроград, но затем вызов отменили. Решили, вероятно, что при тех отрывочных и невразумительных сведениях, которые поступали от Филоненко из Ставки, такой шаг может стать преждевременным: только «спугнет» заговорщиков. Но главное, по-видимому, все-таки заключалось в другом. Корнилов со своей программой «оздоровления» фронта и тыла был нужен Савинкову (и Керенскому), и на основании каких-то, пока еще маловразумительных, сигналов от Филоненко ломать столь тщательно вынашиваемый план ликвидации «революционной анархии» они не хотели. Они рассчитывали на полюбовное соединение «красного флага» Керенского с «крепкой рукой» Корнилова. Филоненко дали понять, чтобы он не осложнял отношений со Ставкой, что, конечно, по означало прекращения наблюдения за ней. К тому же информацию о том, что там происходит, Савинков получал и по другим каналам, в частности через начальника контрразведки штаба Петроградского военного округа и военного министерства, а до этого преподавателя санскрита, доцента Московского университета П. Миронова. Этот Миронов через «агентов наружного наблюдения» и дворников установил также слежку за квартирой Завойко в Петрограде. Они установили, что в ней во время наездов в Петроград будут бывать адъютант Корнилова полковник В. Голицын и даже сам Корнилов. В поле зрения агентов Миронова попал и некий «Союз монархистов», хотя установить его связь со Ставкой не удалось. Подозрения, таким образом, не только оставались, но, пожалуй, и усиливались.

Это с полной очевидностью обнаружилось во время встречи Керенского с Корниловым, который 3 августа прибыл в Петроград для представления Временному правительству своего доклада с разработанной в Ставке программой милитаризации тыла по образцу фронта. В ходе беседы, состоявшейся в Зимнем дворце, Керенский как бы между прочим поинтересовался мнением Корнилова: стоит ли ему, Керенскому, при складывающихся обстоятельствах оставаться во главе государства? Корнилов дал уклончивый ответ. Он сказал, что, несмотря на то что влияние Керенского явно «понизилось», тем не менее, «как признанный вождь демократических партий», он должен все же оставаться у власти.

Междуг тем, предварительно ознакомившись с докладом Корнилова, Филоненко и Савинков посчитали его неудачным, а именно слишком прямолинейным, не учитывающим «условий политического момента». Такого же мнения держался и сам Керенский, в предварительном порядке также прочитавший доклад. С его точки зрения, там был изложен целый ряд мер, «вполне приемлемых», но «оглашение» их в такой редакции и с такой аргументацией вполне могло привести к «обратным результатам», т. е. спровоцировать революционные выступления. Решено было, чтобы Савинков и Филоненко «доработали» доклад в нужном направлении и через неделю, 10 августа, представили его правительству на утверждение. Поэтому на правительственном заседании 4 августа Корнилов ограничился лишь характеристикой положения на фронтах. И тут произошел примечательный эпизод. Когда Корнилов стал говорить о предполагаемых стратегических планах Ставки, Савинков, а затем и сам Керенский записками предупредили его, что с этим «нужно быть осторожным», так как некоторые министры связаны с теми членами ВЦИК Советов, «кои заподозрены в сношениях с противником». Трудно удержаться от мысли, что это не было сознательным провоцированием и без того уже кипевшего яростью Верховного.

Раздраженный и обескураженный Корнилов уехал в Могилев. Савинков и Филоненко остались в Петрограде, по направили в Ставку Фонвизина, предписав следить за тем, чтобы оттуда за подписью Верховного не выходило ничего, что не соответствовало, казалось бы, согласованной ориентации (имелся в виду будущий, «сбалансированный» савинковско-корниловский доклад, подлежащий рассмотрению 10 августа). Однако слухи о его милитаристском, контрреволюционном содержании уже проникли в печать. Левые газеты забили тревогу. Казалось, что начинается кампания за смещение Корнилова с поста Верховного главнокомандующего. В ответ (не исключено, что по инициативе, исходящей из Ставки) развернулась оглушительная прокорниловская кампания. Те правые организации, которые группировались вокруг «Республиканского центра» («Совет союза казачьих войск», «Союз георгиевских кавалеров», Главный комитет офицерского «союза» и др.), выдали настоящий залп резолюций, угрожавших немедленно «отдать боевой клич», если «истинно народный вождь», «единственный генерал, могущий возродить боевую мощь армии и вывести страну из крайне тяжелого положения», будет смещен.

Телеграмма примерло такого же содержания была направлена на имя Корнилова и от только что образовавшегося «Совещания общественных деятелей» — правой организации, объединившей политиков от кадетов до бывших октябристов и монархистов включительно. Руководящую роль в ней играли М. Родзянко, П. Струве, В. Маклаков, другие будущие идеологи «белого дела». Эти люди прямо заявили, что всякое покушение на подрыв авторитета Верховного главнокомандующего они будут рассматривать как преступление. Популярность Корнилова в контрреволюционных кругах резко шла вверх. Ставка становилась местом паломничества тех, кто связывал свои надежды, замыслы и планы с именем Верховного…

Тем временем Филоненко по поручению Савинкова спешно переделывал и шлифовал корниловский доклад, корниловскую «записку». Это важный документ. Он, так сказать, из первых рук показывает тот рубеж, на котором должны были сойтись Керенский и Корнилов в их обоюдном стремлении повернуть страну от дальнейших революционных перемен к режиму «твердой власти».

В «военном разделе» «записка» требовала в полной мере восстановления дисциплинарной власти начальников; институт комиссаров хотя и сохранялся, по его функции сводились к функции «врачей», которые «по оздоровлении армии» должны были считать свою задачу выполненной; до этого они только «часть государственного механизма». Сохранялись и войсковые комитеты, однако им предлагалось действовать в точном соответствии с предполагаемым положением, по которому они ставились перед альтернативой: «либо проводить в сознание масс идеи порядка и дисциплины, либо поддаться безответственному влиянию масс и тогда нести кару по