«Белое дело». Генерал Корнилов - Генрих Зиновьевич Иоффе

Главного комитета «Союза офицеров армии и флота» в Ставке, офицеры «крымовской организации» и члены «Республиканского центра» с его организациями-«спутниками».

Не вполне ясно, как конкретно осуществлялось финансирование заговора и его головки. Имеющиеся сведения (главным образом мемуарные) отрывочны и часто противоречивы. Все же можно считать установленным, что этот вопрос решался через «Республиканский центр», связанный с промышленно-финансовыми кругами как непосредственно, так и через гучковско-путиловское «Общество экономического возрождения России».

Названные организации и группы явились прямыми организаторами корниловского выступления в конце августа 1917 г.

Более сложным представляется вопрос о степени вовлеченности в корниловщину партии кадетов. Милюков и некоторые другие кадеты позднее утверждали, что их отношение к Корнилову можно выразить формулой «сочувствие, но, к сожалению, не поддержка». Однако из кадетского же лагеря раздавались и другие голоса. В. Маклаков, например, опровергая Милюкова, считал, что, если бы не «поощрительная позиция» кадетов, Корнилов, вероятно, «не поторопился бы» и что кадеты фактически подтолкнули его «на то решение, которое было принято им позже» (т. е. в конце августа).

Думается, что истина лежит где-то посередине. ЦК кадетов не мог не опасаться, что выступление контрреволюционных генералов и офицеров обернется авантюрой и тогда провал ее, в случае если кадеты окажутся к ней причастными, нанесет партии непоправимый удар. К тому же левой части кадетов в генеральском путче и установлении военной диктатуры виделось попрание тех либеральных и демократических принципов, которым они были искренне привержены.

Вместе с тем многим кадетским лидерам, и прежде всего Милюкову, уже после Апрельского кризиса становилось ясно, что революция (в их понимании!) «сошла с рельс», что «спасение» надо искать но на путях коалиции с социалистами, а «вне со». Но «вне» этой коалиции был правый лагерь с ого идеей «твердой власти», военной диктатуры.

Не вполне четкая линия кадетской партии по отношению к возможному военному перевороту отражала отсутствие единства, наличие в партии правой и левой группировок. И все же кадетская равнодействующая в отношении к корниловщине смещалась вправо. Явные симпатии большинства были на стороне Корнилова. Многие считали, что только генералы и военная диктатура могут «спасти положение». Им очень бы хотелось, чтобы генералы совершили переворот, покончив с «революционной анархией», но они в то же время страшились, что неудачная попытка этого переворота приведет к еще большей «анархии».

Тем не менее корниловские заговорщики и путчисты имели основания рассчитывать, что в случае успеха кадеты окажутся на их стороне и помогут им политически организоваться. Они знали: воспользоваться плодами переворота кадеты не откажутся. И были правы. Уже в эмиграции на одном из заседаний членов ЦК кадетской партии в Париже Милюков признал, что «корниловской попытке переворота» кадеты «сознательно шли навстречу…»

Корнилов круто взялся за дело, отодвинув стратегию на задний план. Уже через неделю после прибытия в Ставку, на совещании некоторых ставочных генералов и приехавших в Могилев министров Временного правительства П. Юренева и А. Пешехонова, он прямо заявил, что для поднятия боеспособности необходимы не одна, а три армии: «армия в окопах… армия в тылу и армия железнодорожников». Все три армии, напористо говорил Корнилов, должны быть подчинены «железной дисциплине», которая установлена для армии, держащей фронт. Основой дисциплины должно было стать решительное применение смертной казни нс только к «мятежникам» или «неповинующимся», но и к «агитаторам», что давало возможность обрушить жестокие репрессии на любого «политически неблагонадежного».

Надо сказать, что нее это не представляло собой исключительно творчества одного Корнилова. Сходные или подобные предложения ранее высказывали и другие генералы, в том числе М. Алексеев и А. Брусилов. Но («корниловская программа» — программа милитаризации всей страны — была, пожалуй, наиболее систематизированной и последовательной. Ясно, что ее осуществление предполагало решительное устранение всех революционных и демократических организаций, возникших в результате свержения царизма и дальнейших завоеваний революции. Ясно также, что, открыто выступая с такой программой, Корнилов решительно выходил за рамки своей военной, стратегической компетенции (очерченной его статусом Верховного главнокомандующего) и столь же решительно вторгался в «неположенную» ему политическую сферу. Словом, Корнилов формулировал не столько военную, сколько политическую программу.

Подробную разработку ее «военной части» он поручил ставочным генералам: начальнику штаба Ставки А. Лукомскому и генерал-квартирмейстеру Плющик-Плющевскому, а «гражданской» — «тыловым специалистам». Попятно, что эта «гражданская часть» должна была пройти прежде всего через руки управляющего военным министерством Б. Савинкова и «комиссарверха» М. Филоненко, представлявших перед военными Временное правительство и ого главу — Керенского. Соответствующий доклад был подготовлен в Ставке необычайно быстро, в какие-нибудь 2–3 дня. С ним Корнилов предполагал в начале августа выехать в Петроград для окончательной «утряски» и представления Временному правительству.

Выступление Корнилова со своей «военно-политической программой» не могло не встревожить министров, присутствовавших на совещании в Ставке, и, конечно, Керенского: фактически оно продолжало и поднимало на новую ступень ту «ультимативную линию», которую Корнилов повел по отношению к Временному правительству с момента своего пребывания на посту командующего Юго-Западным фронтом. От безапелляционного требования немедленного введения смертной казни на фронте и в тылу (в начале июля) через заносчивую декларацию о своей ответственности только перед собственной совестью (в середине июля) Корнилов теперь (в конце июля — начале августа) перешел к откровенно политическим претензиям общегосударственного характера, поскольку эти претензии предполагали резкую перемену правительственной политики. Керенский, по-видимому, все более утверждался в мысли, что «ультимативная линия» поведения Корнилова объясняется не только особенностями его «зарывчатого» характера, но что в ней имеется определенный политический расчет — на активизацию сил, стоявших правее правительства и уже смотревших на Верховного как на своего потенциального лидера, «вождя».

Нет сомнения, что за Корниловым и его окружением в Ставке с самого начала было установлено наблюдение. Главную роль должны были играть верный подручный Савинкова «комиссарверх» М. Филоненко и его небольшой штат, находившиеся в Ставке. Трудно сказать, удалось ли им действительно напасть на какой-то след заговорщиков, или настороженный, подозрительный Филоненко стал жертвой своей подозрительности. Так или иначе, в Петроград (к Савинкову, а через него, по-видимому, и к Керенскому) поступали не очень ясные, по тревожные сведения о каких-то секретных разговорах в Ставке и в офицерском «союзе», о малопонятных передвижениях войск в направлении к Могилеву, о подозрительном поведении начальника штаба А. Лукомского, начальника военных сообщений Ставки генерала Тихменева и т. п.

Наконец, Савинков получил от Филоненко следующее зашифрованное сообщение, наверняка способное поразить читателя какой-то опероточностью. «То, что Ваня, Федор, Генрих, Эрна, Жорж делали тогда с Запада теперь может быть в шатре с востока. Конь бледный близко, так мне кажется. Пожалуйста, исполните все то, что завтра утром вам передам». Очевидно, что Филоненко не нагромоздил бы эту словесную абракадабру, если бы она не являлась шифром, заранее согласованным с