«Белое дело». Генерал Корнилов - Генрих Зиновьевич Иоффе

устроена восторженная встреча. Приветствовавший его кадетский златоуст Ф. Родичев закончил речь призывом к Корнилову «спасти Россию». «Благодарный народ увенчает Вас!» — патетически пообещал он. Миллионерша Морозова упала перед Корниловым на колени. С вокзала на площадь офицеры несли его на руках. Сохранилась фотография: Корнилов стоит в открытом автомобиле, усыпанном цветами; рука, в которой он держит фуражку, поднята в приветственном жесте. Готовый диктатор приветствует толпу…

Керенский, конечно, понимал это. Он не мог воспретить выступление Верховного главнокомандующего в Большом театре, но он все-таки мог не допустить политического характера этого выступления. И действительно, до сведения Корнилова было доведено, что в своей речи на совещании он должен коснуться только стратегических вопросов. Корнилов коротко и резко ответил, что настаивает на свободе в выборе содержания своего выступления, хотя от «резкостей и нападок» воздержится.

Вступительная речь Керенского была, как обычно, длинной и цветистой. На ней лежала печать некой «заболтанности», впрочем характерная для всей деятельности Временного правительства и особенно его главы. Говоря о «процессе распада и распыления», поразившем государство, о «смертельной опасности», которую оно переживает, Керенский почти истерически призывал явить всем «зрелище спаянной великой национальной силы, прощающей друг другу во имя общего». При этом он, по существу, грозил и налево и направо, хорохорясь, заявлял, что всякого, кто бы ни предъявлял ему ультиматумы, сумеет «подчинять воле верховной власти» и лично себе, «верховному ее главе». Главная угроза шла, конечно, налево, в сторону незримо присутствовавших большевиков. Но предупреждение посылалось и прокорниловским «верхам» армии, как мы знаем, уже давно находившимся у Керенского на подозрении. «И вам здесь, приехавшим с фронта, — говорил он, — вам говорю я, ваш военный министр и ваш верховный вождь, я правлю, как член Временного правительства, и его волю передаю вам, и нет воли и власти в армии выше воли и власти Временного правительства… Все будет поставлено на свое место, каждый будет знать свои права и обязанности, но будут знать свои обязанности не только командуемые, но и командующие…»

На заседании 14 августа Керенский предоставил слово Корнилову. Присутствовавший на заседании П. Милюков вспоминал: «Низенькая, приземистая, но крепкая фигура человека с калмыцкой физиономией, с острым, пронизывающим взглядом маленьких черных глаз, в которых вспыхивали злые огоньки, появилась на эстраде. Почти весь зал встал, бурными аплодисментами приветствуя «верховного». Не поднялась только относительно немногочисленная левая сторона. С правых скамей туда яростно кричали: «Хамы! Встаньте!» Оттуда неслось презрительное: «Холопы!» Председательствующему с трудом удалось восстановить тишину в зале. Уже этот инцидент отчетливо показал, сколь безнадежны выспренние призывы Керенского к «прощению друг друга ради общего», как глубок классовый, социальный раскол в стране, переживавшей великую революцию, как агрессивен ненавидевший ее правый лагерь.

Речь Корнилова (ее написал М. Филонепко и «правил» В. Завойко) выгодно отличалась от речи Керенского краткостью и прямолинейностью, хотя по тактическим соображениям он, конечно, не выразил того, что в действительности думал. Совершенно четко, однако, им было заявлено, что основной причиной «развала» в армии (да и во всей стране) он считает «законодательные меры», проведенные после «переворота» (т. е. после Февральской революции). Корнилов открыто угрожал неизбежными новыми поражениями, прежде всего на побережье Рижского залива, где возможная сдача Риги могла открыть немцам путь на Петроград. Поразительный пассаж для Верховного главнокомандующего! Но он становится понятным, если иметь в виду, что для Корнилова теперь главным врагом был не «враг внешний», а «враг внутренний». Угрожая падением Риги, он давал ясно понять: нужно провести мою программу в жизнь — и Рига, Петроград, а с ними и Россия будут «спасены». Далее он кратко изложил содержание своей «записки» (уже подписанной, как мы знаем, Савинковым и Филоненко), содержащей меры, необходимые, по его мнению, для спасения армии и страны, подчеркнув, что «разницы между фронтом и тылом относительно суровости необходимого для спасения страны режима не должно быть». И, заканчивая свою речь, явно имея в виду Керенского, Корнилов заявил: «Времени терять нельзя… нельзя терять ни одной минуты. Нужна решимость и твердое непреклонное проведение намеченных мер».

То, чего в силу своего высокого официального положения не мог сказать Корнилов, досказал донской атаман генерал Л. Каледин. Он прямо потребовал упразднения Советов и комитетов (кроме разве самых низовых, которые должны быть превращены в хозяйственно-бытовые органы), удаления политики из армии и т. д. И также прямо высказал сомнение в способности существовавшей власти — Временного правительства — провести эти меры в жизнь. Их, как он сказал, могла осуществить только «твердая власть, находящаяся в опытных и умелых руках лиц, не связанных узкопартийными групповыми интересами, свободных от необходимости после каждого шага оглядываться на всевозможные комитеты и Советы…».

Если перечитать всю обширную стенограмму Государственного совещания, то нетрудно увидеть, что, может быть, за небольшим исключением почти все выступления сводились к требованию установления порядка через «твердую власть». Таков был «голос» той «земли», которая собралась по зову Временного правительства в Большом театре. Но стенограмма в то же время обнаруживает и определенный водораздел между самими носителями этой идеи.

Одни еще считали возможным идти к «порядку», к «твердой власти», действуя при поддержке «общественных сил», «общественных организаций». Так, выступивший на Государственном совещании лидер меньшевиков И. Церетели говорил: «Нельзя купить порядка ценой потери веры парода в силы народные, силы демократии. Если бы вы создали такой порядок в стране, это был бы порядок не живого борющегося государства, а это был бы порядок кладбища, похороны судеб России. Это было бы потерей всей России». В общем, наверное, точный, правильный прогноз. Но прокорниловский лагерь требовал «отсечения» общественных организаций (прежде всего Советов) от власти или низведения их до бессильных придатков к ней. Как сказал Каледин, «расхищению государственной власти центральными и местными комитетами и Советами должен быть немедленно и резко поставлен предел».

В этой новой структуре вряд ли нашлось бы место и самому Керенскому, вся политика которого строилась на политической дозировке, балансировании между правым и левым (правосоциалистическим) флангами. Не желая рвать ни с тем, ни с другим, Керенский оказывался как бы в центре, в промежутке, надсадно взывая к единству и сплочению всех и вся. Он призывал к единению тех, кто был разделен ненавистью. И если «левых» (меньшевиков и эсеров) эти призывы устраивали, то у правых (корниловцев) они все больше вызывали раздражение. В их представлении «линия Керенского» была потаканием «самочинным организациям», которые якобы и являлись ответственными за «развал».

В дни Государственного совещания правая газета «Утро России» откровенно указывала источник, откуда, по ее мнению, должна прийти настоящая «твердая власть». «Нужна сильная власть, твердая, незыблемая… она должна начаться с армии и распространиться на всю