Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье - Михаил Вячеславович Земляков

Авторы полагали, что самое главное, сущностное содержание термина «раб» в собственном смысле слова — это то, что названный рабом человек «является собственностью (possession, property) другого, политически и социально находится на более низком уровне, нежели основная масса граждан, и исполняет принудительную работу»[336], что «господин владеет личностью своего раба, хотя права, вытекающие из такого владения, могут подвергаться разнообразнейшим ограничениям»[337].

Исходя из имеющихся данных о рабстве у различных народов и в различные исторические эпохи, Г. Нибур предложил три основных аспекта рабства, отличающих его от состояния свободы: «наличие господина, которому раб подчинён; и это — подчинение частного порядка»; «более низкое [социально-политическое] состояние раба по сравнению со свободным»; «идея рабства всегда связана с идеей принудительного труда»[338].

Фактически, Нибур подвёл историческую науку рубежа XIX–XX вв. к очень важной проблеме: хотя он не анализировал отдельные категории рабов и их общественное положение, их стоимость или размер штрафа за их жизнь, он стремился доказать, что «рабство — это орган общественного тела, исполняющий определённую функцию», и стремился выяснить, «как этот орган развивался и как в продолжение различных стадий своего развития он выполнял свою функцию»[339].

Вслед за работами Нибура и Ингрэма появилась работа профессора университета Вайоминга (США) А.М. Вергеланд, норвежки по происхождению. Общая линия развития и эволюции института рабства германских племён, намеченная в работе А.М. Вергеланд, совпадает с выдвинутой И. Ястровом за 30 лет до неё концепцией: от бесправия к получению отдельных прав свободных людей и включению в общий слой лично и поземельно зависимых земледельцев, сидящих на землях короля, крупных магнатов или церкви и обязанных им податями и отработками[340]. В отличие от Ястрова, она соединяет воедино множество источников по истории раннесредневекового рабства: варварские правды и законы англосаксов; капитулярии; нарративные источники (хроники, истории); саги и мифы. Некоторые разделы книги представляют собой очень подробное описание институтов личной зависимости в Скандинавских странах (в первую очередь — на основе данных законов Гулатинга) с их последующим сравнением с социальной историей германских племён Западной Европы и англо-саксов.

Наибольшее количество отсылок Вергеланд делает к Lex Salica и Lex Ribvaria, однако работа не представляет собой систематического изложения и анализа содержания франкских правд в части рабского статуса франкских племён. Автор тщательно анализирует пути попадания в рабство в различных источниках[341], приводит четыре основных признака рабства (принадлежность к имуществу, отсутствие прав, отсутствие общественного статуса вне отношений со своим господином и обоснование самого существования раба существованием его господина)[342]. В отличие от большинства немецких авторов, она видела истоки сравнения раба со скотом в римском, а не германском праве[343].

А.М. Вергеланд поэтапно описывает ситуации повышения правового статуса рабов, поначалу — «неявные и спорадические»[344], но затем обретающие всё более отчётливые черты: появление имущества у раба (peculium)[345], участие в судебных заседаниях и лишение господина ответственности за деяния раба[346], возможность денежной компенсации правонарушения господином, а затем — самим рабом взамен телесного наказания[347]. Наконец, Вергеланд подробно обсуждает различные способы освобождения рабов на континенте и в Северной Европе[348].

В XX в. в англо-американской историографии были созданы несколько фундаментальных монографий по истории общества и права, подобных «конституционным историям» и «историям права» XIX в. Они принадлежат перу У. Холдсуорта, Ф. Поллока и Ф. Мэтланда (в других источниках — Мейтленд), Д. Уайтлок, Б. Лайона и Б. Йорк; все эти авторы — англичане по происхождению[349]. Большинство этих обощающих работ останавливались на самых общих характеристиках рабства в донормандской Англии, а именно: отсутствие вергельда, личного имущества и других прав у раба; способы попадания в личную зависимость и различные пути освобождения из неё; роль церкви в улучшении положения рабов и их личном освобождении.

За редким исключением, в этих работах обощающего характера не проводилось аналогий между континентальными и островными источниками; следовательно, анализ этимологии различных категорий рабов не проводился. Кроме того, в сжатых очерках, посвящённых рабству, практически ничего не говорилось о внутреннем разделении рабской прослойки на основе разделения труда и функций в господском хозяйстве лично и поземельно зависимыми людьми[350], а также по признаку подчинения того или иного раба господам из различных социальных слоёв.

Очень важное значение для понимания института рабства в целом и его специфики в племенном мире германцев — в частности, играет такое направление исследования, как социальная антропология. Она активно изучает механизмы коммуникации и межкультурного взаимодействия, которые имеют место между членами отдельно взятого общества или государства; при этом многие явления и процессы общественного развития анализируются социальными антропологами и с точки зрения историкогенетического, и с точки зрения сравнительного подходов. Это значит, что определённое явление социальной жизни (в т. ч. класс, страта, группа, семья) изучается от момента своего возникновения до современного состояния (либо до момента прекращения своего развития) во всём многообразии проявлений. При этом материалом для сравнения могут быть данные совершенно разных эпох, стран и даже континентов; зачастую сравниваемые между собой племена и народы находятся на разных уровнях стадиального развития.

Именно к такого рода сравнительным исследованиям обратились в середине XX в. американские социальные антропологи в попытке представить целостную картину эволюции рабства на протяжении длительных временных промежутков и у самых разных народов. К работам такого рода относятся труды М. Финли[351], О. Паттерсона[352], У. Филлипса[353].

М. Финли уделил в своей работе значительное внимание именно рефлексии отдельных сторон рабства и формированию образа раба в современном нам обществе[354]. Подчёркивая тот момент, что античное рабство имело много общего с более современными типами личной зависимости (например, плантационным рабством в США XVIII–XIX вв. или рабством на Ямайке), он всё же в гораздо большей степени останавливался на правовом положении раба в Римской республике и Римской империи. Отдельно он сфокусировал своё внимание на проблеме обладания личностью раба[355], составе его «семьи» и пекулия[356], а также процессе отпуска на волю и сближения с колонами[357]. В целом, Финли придерживался то же мнения относительно проблемы преемственности позднеантичных и раннесредневековых иститутов зависимости, что и Н.Д. Фюстель де Куланж веком ранее.

О. Паттерсон начинал главу своего труда, касавшегося восприятия рабства и свободы в западноевропейской культуре от Античности до наших дней, словами о том, что заявления о незначительной роли рабов в современных немецких землях, странах Скандинавии и Англии — не более чем миф историографии XIX ― начала XX вв.