Словно сон: сага о Хильде - Даниил Олегович Шварцман

и был крупнее Сейдрика, но тот был проворнее и наносил гадкие удары в печень. Тюффир скрючился от боли и больше не мог встать. Крака подошла к Сейдрику и влепила ему пощёчину. Бой окончился.

Жена ухаживала за мужем, дети шёпотом обсуждали случившееся, а Хильда стояла в углу и смотрела на Сейдрика, на его завистливый взгляд, с какой обидой он наблюдает, как сестра ухаживает за мужем, а ему даже не поднесла воды с тряпкой. Он самостоятельно вытирал кровь жестким обрывком холщовой ткани с костяшек пальцев и лица, прополаскивал рот и сплёвывал в пустое ведро. Хильда положила руку на мешочек у себя на поясе и подсел к Сейдрику.

– Чего тебе надо? – в его голосе не было обиды на неё, лишь на самого себя.

– Вижу я, как ты смотришь на сестру: ты ревнуешь.

– Она всегда заботилась обо мне. Залечивала раны и поддерживала, а теперь вертится вокруг него.

– Братья часто привязываются к своим сёстрам и видят от них заботу, которую некогда дарила мать. И хотел бы ты обладать сестрой, но не твоя она собственность, и её собственную жизнь сплели норны. Отпускать сложно и порой невозможно. Но задумайся: ты хочешь видеть её счастливой и полной сил, желания жить?

– Хочу конечно, – голос Сейдрика звучал грустно и подавленно. – Мне так стыдно за содеянное. Как я восстановлю доверие сестры и семьи? Даже дети на меня не смотрят.

– Синяки и раны заживают. Откровенным должен быть ты с теми, кого любишь. Сестра не перестанет быть твоей сестрой, если ты ей скажешь, что ревнуешь её. Важно доказать, что ты раскаиваешься и готов к изменениям, – Хильда встала и улыбнулась краем губ. – Норны сплели начало и конец, добро и зло, но сейчас мы творим сами.

– Ты права, Хильда, – Сейдрик был воодушевлён. – Прости, что мои эмоции обрушились на тебя. Я не держу на тебя зла или обиды.

– Мне известно, к чему могут привести эмоции. Не вини себя за это, ведь мы все совершаем ошибки. Прощение и помилование можно найти даже от короля, а от себя сложнее. Прости себя в первую очередь – и на сердце станет легче.

– Я так и поступлю, – уверенно сказал Сейдрик и пошел говорить с Кракой.

Хильда сидела с детьми и рассказывала им истории боёв, как она убила одного из конунгов, как преодолела Северное море в одиночку, и о своих многих приключениях. Дети хлопали глазами и впитывали всё сказанное, как губки.

Крака крепко обняла своего брата, и на её глазах проступили слёзы. Внутри Хильда чувствовала, что её приход сюда был неспроста – он был задуман Отцом павших. Ей удалось установить равновесие в семье, за что Крака и всё такой же добрый Тюффир её благодарили. Но больше всех её благодарил Сейдрик. Дети с трудом отпустили воительницу. Долго махали, провожая её на третью луну, когда буря утихла.

Тёплые воспоминания укутали Хильду и согревали её зимней ночью, когда она шла до буйной реки, которая не замерзает зимой. Ей не удалось построить такой большой семьи со Скалли, и её мучила зависть, но с другой стороны, ей стало легче, что она смогла сохранить хотя бы эту семью.

С высокой заваленной снегом и заросшей ёлками горы текла могучая река. Хильда опустила руку в кристальную воду и смаковала её долго – свежий и чистый вкус оживил её. Пока было время, можно было насладиться природой, покоем и беззаботностью. Река сужалась, и когда пороги стали реже, на её пути встретилась лодка. Коричневая, уже знакомая лодка с одним веслом и двумя скамейками. Хильду несло по течению, она смотрела на небо, грезя об утерянных мечтах со Скалли.

Лодка вышла в спокойные воды, и Хильду укачало в сон. А она всё плыла и плыла – лодка сама знала путь.

Fimmta réttarhöldunum: reiði[13]

Погода изменилась, и светлое небо стало чёрным, цвета сажи. Вода была беспокойна, и лодку жёстко прибило к острову. На жертвеннике сидел ворон Мунин и чревовещал. По его перьям расползались бежевые линии и связывались на спине в руну Maðr.

– Хильда, дочь Харальда, – склоняя голову то влево, то вправо, говорил ворон. – Смогла ты принести мир в дом своей мудростью и вниманием. Отец павших ожидал, что ты справишься.

– А где он сам? – спросила Хильда.

Ворон каркнул:

– Локи набедокурил вновь, и Седобородый отправился в Асгард.

– Что меня ждёт дальше?

– Я и Хугин сопроводим тебя, – Мунин захлопал крыльями. – Ярость! Ярость!

Ворон вспорхнул и воссоединился со своим товарищем в небе. Портал излучал пурпурный цвет, и исходили оттуда звуки бойни. Мунин и Хугин спикировали и залетели в портал. Хильда поколебалась, но всё же вошла.

Такой битвы она ещё никогда не видела: тысячи трупов, стоны, крики, звон и лязг. Расколотые щиты лежат на земле, трупы и умирающие лежали одним ковром, что ни травы, ни камушка не видать. Хильда шла по телам, которые ещё дышат и издают предсмертные стоны. Под её ногой хрустят чьи-то сломанные шеи и хребты. Два ворона Одина, как ветер, проносятся между воинов, хищно каркая, готовясь к пиру.

Воин с копьём разгоняется и пронзает мечника, кровоточащая туша взмывает в воздух, и рекой кровь стекает по древку копья на руки копейщика. Он орёт, воет, рычит, – животный оскал, глаза опьяневшего от крови медведя, дыхание разгневанного лося. Тело, как мясо на шпажке, соскальзывает на наконечник, и копейщик ногой сталкивает труп.

Воин с секирой вгрызается в щит воина, пинает его ногой и сокрушительным ударом отрубает ногу. Вопль поднимается в воздух. Одного удара ему достаточно, чтобы убить каждого на этом поле боя. Его секира раскусывает кольчугу и разрезает плоть, словно по воде водит. Смерть приходит с неба: стрела пробивает череп воина с секирой и тот замертво падает на груду трупов. Мунин и Хугин садятся на только что павшее тело и принимаются его клевать.

Хильде дурно, её одолевает страх, отчаяние. Запах крови заставляет её голову кружиться, тёплый пар от тел и крови окутывает ноги. В глазах каждый удар меча, топора, копья сверкает как вспышка, яркие звезды, что загораются и тут же гаснут, уступая место более крупным вспышкам. Это магия войны. Ярость бушует между скрещенными мечами, раздробленным щитом, разрезанной плотью и пробитым черепом. Кровь, что течёт под горами трупов, – это ярость.

Хильда идёт по трупам, которые она сама и выложила за свою жизнь воительницы. Клича Тюра и Тора, Одина и Фрею, Фрейра и Фригг, Сифф и Ньёрдра. Посвящая каждое своё убийство всем Асам, всем Ванирам. Ярость, что она сеяла на боле битвы, – несгораема, вечна. И вот она уже слышит свой собственный вопль в каждом лязге, в каждом соприкосновении оружия.

– Хватит! – в отчаянии крикнула