Рассказы 18. Маска страха - Максим Ахмадович Кабир

болячке. Да, страшно и мерзко. Ложишься по вечерам и молишься, хотя раньше не верила в бога, только бы проснуться утром целым человеком. Во все поверишь. Со всем согласишься.

…Вера уходит из квартиры поздним вечером – забрасывает на плечо тяжелую сумку, машет на прощание рукой. Улыбается от уха до уха. Кажется, что улыбка приросла к ее щекастому лицу.

Она внимательно слушала, гладила по руке. Осторожно касалась тонких белых шрамов на пальцах. Вере хотелось рассказывать обо всем на свете: и про детские переживания, и про кровавое месиво, и про страх…

После Вериного ухода по квартире вновь ползет сквозняк – он будто дожидался за дверьми, пока Полина останется одна. Приходит Ирискин, устраивается в ногах и мурчит, вылизываясь.

Полина дремлет, чувствуя, как одиночество давит на грудину.

Это чувство не исчезает, даже когда Женя возвращается домой.

* * *

В голове она называет его «тот самый разговор». Обычный день, после которого они с Женей стали молчаливыми и мрачными, хоть и старались делать вид, что все в порядке.

Поздний вечер, с крыши ветром срывает железную кровлю. Рыжеватый свет от плетеного абажура не греет. Подгоревшее мясо пахнет золой, слипшиеся макароны полусферой застывают на тарелке. Йогурт скис, и полная пачка отправляется в мусорное ведро.

– Как на работе? – хрипло спрашивает Полина, только бы не молчать.

– Нормально, – отвечает он, только бы не рассказывать.

Они сидят друг напротив друга, вилками ковыряют макароны. Полина трет воспаленные глаза. Она уже с неделю не решается об этом заговорить. Но решаться надо.

– Я хотела сказать, что… Леха заходил.

– Да? – Слабая улыбка. Конечно, ведь про лучшего друга заговорили. Женя поднимает глаза от тарелки. – Чего он хотел?

– Тебя дожидался.

– А… Сегодня?

– Нет. Неделю назад.

– А чего так долго не рассказывала? – Он щурится. Откладывает вилку в сторону, будто знает, что аппетит больше не вернется.

– Потому что мне было страшно, – признается Полина и смотрит в холодные глаза. Они влажноватые, настороженные. Незнакомые.

Ирискин трется о ногу.

– И что ты придумала? – Женя откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Его лицо становится непроницаемым.

– Я не обманываю.

– Так что?

– Он пришел. Я сказала, что ты еще на работе.

– И?

– Он ответил, что посидит у нас. Я оставила его в комнате и пошла готовить ужин, проверять температуру в духовке. Леха позвал меня и…

– И что? – насмешливый голос.

Полину передергивает:

– Ты же не веришь, да?

– А чему я должен верить? Твоей сказке? Выдумке, которую ты решила сочинить про моего друга, чтобы я меньше с ним общался? Чтобы вовремя приходил домой, больше с тобой сидел, да? Как верный пес.

Полина молчит. Чувствует, как горят щеки.

– Леха нормальный. Что бы ты там ни нафантазировала, он ничего бы не сделал. Значит, ты просто выгнала его, а теперь боишься, что он расскажет.

Полина молчит. Женя смотрит исподлобья:

– Ну?

– Что «ну»? Ты уже все для себя решил.

Она выбрасывает макароны в мусорное ведро и берется за грязную посуду. Шипит кипяток. Тяжело дышит за спиной Женя.

Он уходит из дома. Полина пылесосит, несмотря на глубокую ночь, а соседи стучат по батарее. Надо же, импланты в головах, электронные табло на двери, а с шумом борются как раньше, по старинке… Да налоговая все еще присылает бумажные письма.

Через несколько дней у Полины впервые случается приступ. И она не знает почему: то ли из-за Лехи, то ли из-за равнодушия. Женя возвращается с работы, говорит о покупках и надвигающемся ремонте.

И Полина тоже делает вид, что ничего не случилось.

Но тело знает обо всем лучше нее самой.

* * *

– Куда мы едем? – спрашивает Полина, кутаясь в широкую куртку. В белой степи то и дело проступают костлявые деревца и занесенные домишки.

– Увидишь. – Вера подкручивает старенькую магнитолу и поет. Мощно поет, орет даже, не щадя чужих ушей. Голоса у нее нет, фальшивые ноты повисают в воздухе, словно камни, и грозят повалиться вниз, вдавить Полину в кресло.

Вере все равно. Она поет.

Желтые жигули, чихая и взбрыкивая, несутся по заснеженной трассе. Яркое солнце ослепляет, и Полина ладонью прикрывает глаза. Вере, кажется, и это нипочем: она умудряется вести машину, пить обжигающий кофе и печатать сообщения, поглядывая на дорогу из-под желтоватых стекол.

– Может, не стоит так лететь? – спрашивает Полина. – Переметы там, сугробы…

– Боишься? – с издевкой спрашивает Вера, и Полина умолкает.

Время течет, неумолимое, и с каждым днем становится все легче. Шрамы затянулись, вспучились на коже светлыми рубцами – Полина помнит, как снимала бинты, отмокая в теплой ванне, как сдирала намертво прилипшие волоски, как мыльной пеной споласкивала присохшую кровь…

Вера выкручивает громкость на всю и орет с такой силой, будто хочет перекричать мрачные мысли. Она единственная, кто не глядит на Полину с сочувствием. Единственная, кто видит в ней не только болезнь.

– Ты чего опять не на работе? – спрашивает Полина. Вера отмахивается:

– Так уволили же.

– Уволили? Почему?

– Да потому что уроды. Давно уже. И хрен с ними.

– Ты не рассказывала…

– А ты и не спрашивала.

– И что теперь? Куда будешь устраиваться?

– Не знаю пока. Возьму время на моральный отдых, расслаблюсь. Как жрать станет нечего – снова пойду работу искать. Мне не впервой.

Полина, еще ни разу не увольнявшаяся с работы, не продумав пути отступления, пристально смотрит в Верино лицо.

Жигули катят по дороге. Кажется, что весь мир – сплошное поле, и только где-то там, на самой кромке горизонта, вырастают чадящие заводы и безликие девятиэтажки. Мимо проползает машинка – старик в ней сидит, вцепившись в руль двумя руками. Вера кривит губы и прибавляет газу.

– Разобьемся, – снова не выдерживает Полина.

– И что, плестись теперь?

– Ну хотя бы не лететь так.

– Будешь бубнить – еще быстрее поеду.

И Полина знает, что та вправду поедет. Порой она хватала не оклемавшуюся еще Полину и тащила ее в прокуренные узкие комнаты, к незнакомцам с мутными глазами. Порой приводила в краеведческий музей и зевала, разглядывая зеленоватые черепки. Порой водила по дворам, обещая показать что-то невероятное, а потом разочарованно бубнила, что все напутала.

Вера сумасшедшая, и Полине нравится ее бесшабашность.

– Взлетаем! – рявкает Вера и изо всех сил выкручивает руль влево.

Полине кажется, что все – они сейчас врежутся в снег, их души вылетят из мертвых тел и разбредутся по миру, закручивая вокруг вьюги и туманы. Но нет – Вера каким-то чудом разглядела занесенный съезд и на полной скорости влетела в него на желтых жигулях.

Машина ревет, закапываясь в