Рассказы 18. Маска страха - Максим Ахмадович Кабир

мчат вперед, подпрыгивают на камнях и грозят вот-вот врезаться в скалы…

Но Полина впервые чувствует себя настолько живой.

Впереди мелькает обрыв – пологий склон заканчивается скалой, сверху этого не было видно. Полине нужна лишь секунда, чтобы рывком завалиться вбок, увлекая за собой и Веру, а опустевшие санки взмывают ввысь и скрываются из виду.

Полина и Вера хохочут. Это чувство из детства, давно позабытое, почти исчезнувшее. В мире не остается работы, задерживающегося мужа или уборки, нет – только обжигающе яркий снег, только онемевшее от снежинок лицо. И счастье.

– Просто чума-а… – стонет Вера, приподнимаясь.

– Верка… – выдыхает Полина, и в одном этом слове столько благодарности, что не хватает воздуха.

– А санки-то где? – Вера стирает налипший снег с лица, достает очки из куртки.

– Санки?.. На дне озера, наверное, – смеется Полина, не в силах успокоиться. Кажется, что вместе с этим смехом из нее выходит все: и страх, что каждый вечер копошится в груди мохнатыми лапами, и боль, которая на пару мгновений попросту исчезает, и понимание, каково же все на самом деле.

Они смеются. Только что едва не разбились на санках, но смеются.

– Ладно… Топай вниз, за санями, а я пока жигуленок прогрею, ага? – говорит Вера, и Полина кивает в ответ, все еще не в силах перестать улыбаться. – Встретимся тогда у съезда.

Полина с трудом спускается к озеру, обходит скалу по боковой тропе. На миг становится не по себе – если бы они вылетели на санках, то… У Полининой мамы есть любимая присказка: «костей не соберешь». Тут и вправду бы не собрали.

Идти по льду странно – самого озера и не видать, просто снежная равнина, но ведь вода там, внизу, под подошвами. Санки улетели на середину и лежат, завалившись на бок. Неподалеку от них покоится россыпь разбитых гранатов, темные пятна крови на бледной коже, когда…

Полина ежится. Оглядывается по сторонам – скалы до неба проступают из-под снега то тут, то там, словно кривые рубцы. Воздух внизу холодный и неподвижный, будто мертвый.

Добравшись до санок, Полина переворачивает их и садится на облезлые доски. Тут тихо, никакой суеты. Присыпать бы еще алые гранаты снегом…

Дыхание с хрипом рвется из груди – Полина не привыкла столько бегать. Вся ее жизнь проходит в маленьком кабинете, где есть мигающий монитор, сыплющиеся на голову дела, зависшие бухгалтерские программы. Полина еле отпросилась сегодня на пару часов – конечно, она то на больничном, то под капельницами, то умирает…

Надо идти. Над головой рычит машина, а это значит, что Вера вот-вот съедет вниз. Схватившись за веревку, Полина пробирается вперед, вязнет в рыхлых сугробах, но дышит полной грудью, пытаясь запомнить каждое мгновение. Забытое чувство неловко обживается в груди.

Под ногами хрустит снежная корка, а Полине кажется, что это лед идет мелкими трещинами. Будто они там, мертвые люди и мертвые механизмы, царапаются подо льдом, хотят утащить ее с собой. Предупреждают.

Съезд. Натужно ревет мотор жигулей, и уже можно разглядеть машину… Она уезжает прочь, мелкая ярко-желтая точка среди засыпанных снегом полей.

Уезжает. Одна.

* * *

Полина чувствует, что умрет посреди этого поля.

Солнце ползет к горизонту, желтеет и наливается краснотой. Полина бредет в колее, едва чувствуя онемевшие ступни, кое-где проваливается по колено. Ей хочется упасть в сугроб и уснуть там, смерть будет недолгой и милосердной. Сколько еще до города? Час или два?..

Сначала Полина думала, что это ошибка. Вглядывалась до рези в глазах, только бы увидеть впереди знакомую машину. Вера ведь не может оставить ее так, бросить на морозе? Ресницы скованы инеем, лицо окаменевшее, но надо идти, идти…

Ноют шрамы, будто ждали этого весь день. Полина больше не трясется, дрожь ушла с десяток минут назад. Кажется, будто даже глаза остекленели, превратившись в лед.

Полина вспоминает о Жене. Наверное, ему так будет даже проще. Она думает и о Вере – зачем той было увозить Полину подальше от города и бросать в снегах, в одиночестве и бессилии? Злости больше нет.

Есть отчаяние.

Хочется пить, но снег не утоляет жажду. Пальцы в варежках почти не сгибаются. Полина понимает, что надо позвонить мужу – или позвать его на помощь, или попрощаться.

Но она все еще не верит, что Вера могла так поступить.

Желтые жигули дожидаются в ложбинке у трассы, а Вера беззаботно дремлет за рулем. Полина, заметившая машину в самый последний миг, думает, что это всего лишь видение. Ноги едва шевелятся от усталости и стужи. Даже открыть дверцу деревянными пальцами получается с шестой попытки.

Вера сонно потирает глаза и улыбается:

– Ну ты и тихоход! Как приключение, а? Здорово я придумала?

Они едут в гробовом молчании. Полина сворачивается калачиком на заднем сиденье, растирает варежками белые щеки. Влажные джинсы и куртка встали колом, стужа пробрала до костей.

Вера насвистывает себе под нос, будто ничего и не случилось.

Когда они подъезжают к городу, звонит Женя – голос усталый и бесцветный, словно у незнакомца.

– Я задержусь на работе, – говорит он.

Полина трясется:

– Л-ладно.

– Все нормально? Ты как-то странно говоришь.

– Гуляю. Замерзла.

– Мне приехать и забрать тебя? – Едва различимое волнение.

– Не надо. Я уже почти дома.

Он скупо прощается.

Вера притормаживает у подъезда и спрашивает:

– Ты чего, обиделась, что ли?

Полина молча выбирается из машины. Руки и ноги не слушаются, пронзенные иглами насквозь – значит, оттаивают. Дверца захлопывается с грохотом, и жигули обиженно скрипят. Машина ведь ни в чем не виновата.

Вера остается в машине.

Подъезд. Черные почтовые ящики. Слабо мерцает панель на двери.

Дома Ирискин бросается к Полине и ластится, лезет на шею, обнимает мохнатыми лапами. Коготки впиваются в кожу, оставляют глубокие царапины. Может, и не бывает так, когда хорошо – но во всем?..

Полина ставит чайник на кухне, закутывается в махровый халат и прижимает Ирискина к груди.

А потом идет пылесосить квартиру.

* * *

Посреди ночи Полину будит судорожный страх. Боль течет вместе с кровью от шеи вниз.

Началось.

Как только кажется, что все нормально – зеваешь на работе, тащишь зеленые пакеты из супермаркета, отмываешь желтоватую ванну – болезнь сразу напоминает о себе. Никаких волнений тем вечером не было, разве что Женя остался в ночную, впервые в жизни, и кто знает, где он на самом деле…

Все это проносится в голове за секунду. Боль слабая, будто нажали на лиловый синяк, и он заныл по привычке. Скоро все изменится – крик и нестерпимая пытка, а