Рассказы 18. Маска страха - Максим Ахмадович Кабир

глаза закатываются, она чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Это ничего – время у нее еще осталось. Но без сознания даже лучше, тогда боли почти нет.

– Есть! – вскрикивает Женя, и Полина едва замечает сквозь тонкие веки зеленоватый свет. Женя собрал ее тело, и собрал его правильно.

Теперь надо восстановить кровообращение.

Женя размазывает остывающую кровь, находит на Полининой груди вытатуированный крестик и вынимает из кофра шприц с белесой жидкостью. Выдыхает. Воткнуть толстую иглу прямо в грудь – задача не из легких.

Женя до сих пор не привык.

Пальцем нажимает на крестик, будто проверяет, там ли тонкий шрам. Размахивается. Шприц входит в грудь без боли – Полина до сих пор ничего не чувствует. Но жар мигом растекается по рукам и телу, сплавляя воедино, сосуды и вены срастаются, а кровь больше не льется на простыни.

И вот тогда приходит настоящая боль.

Полина выгибается, кричит и не чувствует даже, как легко отделяется от тела ее левая рука. Но сдержаться невозможно, невозможно застыть так, чтобы было чуть легче, невозможно вдохнуть, невозможно думать ни о чем другом, когда все внутри превращается в хаос. Женя роняет шприц, матерится себе под нос и хватается за обезбол. Ставит его туда же, в черный крестик на груди.

Но обезбол подействует не сразу. Полина кричит и кричит, крик ее превращается в хрип, спадает до стона, рвется судорогой, а Женя прижимает Полину к кровати и ищет в кофре гладкий бинт, чтобы замотать шрамы прозрачными лентами.

Еще рано. Вот когда боль чуть поутихнет, и можно будет отпустить Полину, только тогда Женя возьмется за бинты.

– Боже… – подвывает Полина, а слово вязнет во рту и становится бессмысленным, и ей кажется, что Женя просто не понимает, ему надо догадаться, и тогда он спасет, вытащит… Только вот где-то глубоко внутри едва шевелится мысль, что большего обезболивающего просто не существует.

Это все, чем Женя может помочь.

Крик затихает, но она все еще слабо барахтается, будто запутавшаяся в сетях рыбина. Женя гладит Полину по волосам, от его рук пахнет солоноватой кровью, он шепчет, но слов не разобрать. Боль все еще сильная, только вот голоса больше нет.

Проходит пара веков, прежде чем Полина чуть обмякает.

– Полегче? – спрашивает Женя.

У Полины едва хватает сил, чтобы слабо моргнуть. Да, полегче.

И тогда Женя открывает бинт, который больше похож на липкий скотч, осторожно проклеивает свежие шрамы. Кожа регенерирует, но пройдет еще немало времени, прежде чем руки и ноги начнут нормально слушаться хозяйку, а боль станет ноющей и привычной.

Но самое страшное позади. Полина ненавидит те мгновения, когда по телу проносится белесая жидкость, склеивающая сосуды и выжигающая все на своем пути, эту боль не перетерпеть, и раз за разом смерть кажется более легким выходом. Но Полина пережила. Справилась.

Скрипит бинт, липнет к коже. Теперь этот скотч нельзя снимать хотя бы неделю, иначе шрамы засочатся кровью и мутной сукровицей. Женя уже успокоился, словно Полина стала не человеком, а всего лишь разбитой фарфоровой куклой.

Боль осколками впивается в тело, но уже можно вытерпеть. Полина лежит с закрытыми глазами, едва слыша, как трещат бинты и шумит кровь, разливающаяся по телу. Слабо шевелятся пальцы.

– А пальцы?.. – шепчет Полина.

– Нет, все на месте. Только кисти рук, – сипло отвечает Женя. Тишина.

Понятно. Значит, приступ не такой уж и сильный – порой даже от кистей отходят пальцы, а те и вовсе распадаются на фаланги.

Женя плотно прижимает ленты к окровавленной коже. Теперь эти грязные бинты каждый миг будут напоминать про обострение – однажды Полина уже просила мужа, чтобы он после обезболов протирал ее тело влажной тряпкой, но, кажется, он об этом и не вспомнил. Еще бы – просыпаешься посреди ночи, едва соображая что-то от усталости, а твоя жена превратилась в нарубленные куски мяса.

И только ты можешь ее воскресить.

Срабатывает сигнализация на обруче. Зеленый свет гаснет.

Женя выдыхает так протяжно, будто из его груди выходят излишки кислорода. Он присаживается рядом, горбится и растирает лицо руками. Перед Полиниными зрачками расползаются радужные бензиновые круги.

– Спасибо… – шепчет она. Пытается приподнять руку, но та не слушается, только студенисто дрожат мысли в голове. Женя кладет ладонь на ее прохладное предплечье, стискивает, но Полина замечает это краем глаза, едва чувствуя. Рано.

– Не двигайся, – просит Женя. – Дай телу нормально срастись…

Это какой уже приступ, шестой? Пора бы привыкнуть. Ладно Полина – боль такая, что кажется, будто сильней быть и не может, будто она дошла до экзосферы, но каждый следующий раз тело разрывает так, что невозможно вытерпеть.

– Ты… быстро… молодец, – говорит Полина, чувствуя наползающую полудрему.

Женя вскидывает глаза. Они воспаленные, и даже ресницы испачканы кровью. Женя сейчас больше напоминает человека, пережившего мясорубку: и руки, и лицо, и майка с трусами – все окровавлено, заляпано. От бледно-розовых пятен до густых черных потеков.

Женя дрожит. Он рвано дышит, мнет пальцы, будто оглушенный. Реальность понемногу возвращается к нему, но в зрачках будто отпечатались куски обезображенного тела.

– Спи, – говорит он. – Поправляйся…

Женя уходит на кухню. Скрипит дверца холодильника, звенит стекло. Полина, барахтающаяся в мире, словно в теплом студне, отправляет на работу бланк, благодаря которому сразу же уходит на больничный. Ее восстановление займет как минимум неделю, потом Полина пойдет в больницу, снимет водолазку и джинсы в холодном кабинете, а еще покроется мурашками, пока очередная врачиха будет осматривать ее шрамы.

Еще рано. Завтрашний день Полина проспит, только утром приедет медсестра (не забыть бы ее вызвать), поставит глюкозу и тромбоциты. Напоит разведенным в кружке регидроном.

Рутина Полининой жизни.

Возвращается мокрый Женя, от которого резко несет пивом – кажется, завтра на проходной у него будут проблемы. С его волос, вымытых под краном, льется вода, и, когда Полина вздрагивает от капли, упавшей ей на кожу, улыбка проступает на бледных губах.

– Чувствую… – шепчет она.

– Это хорошо. Нормально.

Он не знает, что говорить. Он все время молчит во время ее обострений, он отводит глаза, как от заразной, делает вид, что ничего не происходит. Ставит на табурет рядом с кроватью таз с теплой водой, берется за губку…

– Я сама… завтра… – бормочет Полина.

– Ничего, спи лучше, – отвечает он, не глядя ей в лицо.

Если бы только у Полины были силы, она ввязалась бы в спор. Она не дала бы мыть себя, как дряхлую бабку, прикованную к матрасу. Но сил нет.

Мягкая губка скользит по коже, но ощущение слабое, зыбкое. Может, его и нет вовсе,