Юки-онна, или Записки о ёкаях - Лафкадио Хирн

комнате, и девушка представляла в нем своего безымянного возлюбленного. Порой она сидела перед ним часами, то грезя, то плача. Девушка молилась богам и Буддам о том, чтобы ей удалось пробудить в молодом человеке любовь, и часто повторяла мантру Нитирэн – «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё».

Но больше она так и не встретила того юношу и от тоски зачахла, заболела и умерла. Ее похоронили, а кимоно, которое она так любила, после похорон отдали в местный буддийский храм. Таков старый обычай – отдавать одежду усопших.

Настоятелю удалось продать кимоно за хорошую цену, потому что оно было сшито из дорогого шелка и на нем не осталось следов слез, которые пролила бедняжка. Кимоно купила девушка примерно тех же лет. Она проносила его всего один день, а потом захворала и начала странно себя вести: она восклицала, что ее преследует образ прекрасного юноши и что от любви к нему она умрет. Вскоре она действительно скончалась, а кимоно во второй раз отдали в храм.

Вновь настоятель его продал, и оно опять досталось молодой девушке, которая успела надеть его лишь раз. Она заболела и в предсмертном бреду твердила о каком-то юноше. После похорон кимоно отнесли в храм. Тут настоятель задумался.

Тем не менее он попытался снова продать несчастливое кимоно. Новая хозяйка проносила его только день, а потом зачахла и умерла. В четвертый раз кимоно оказалось в храме.

Тогда настоятель убедился, что здесь действует злая сила. Он велел послушникам развести костер во дворе и сжечь проклятое платье.

Кимоно бросили в огонь. Но как только шелк занялся, на нем вдруг возникли огненные иероглифы, которые сложились в мантру «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Словно огромные искры, они взлетели ввысь, упали на крышу храма, и тот загорелся.

Огонь охватил соседние здания, и вскоре запылала вся улица. Ветер, дувший с моря, понес огонь дальше. Пожар охватывал улицу за улицей, квартал за кварталом, и в конце концов выгорел почти весь город. Это несчастье, которое случилось на восемнадцатый день первого месяца первого года Мэйрэки (1655), до сих пор помнят в Токио под названием «Фурисодэ-кадзи» – «великий пожар из-за фурисодэ».

Если верить книге под названием «Кибун-дайдзин», девушку, которая сшила себе это кимоно, звали О-Самэ. Она была дочерью Хикоэмона, виноторговца из квартала Адзабу. За красоту ее также называли Адзабу-Комати, Красавицей из Адзабу[56]. В той же книге упомянут и храм, он назывался Хоммёдзи и стоял в квартале Хонго. Там же описаны гербы в виде цветов кикё, вышитые на злополучном кимоно. Впрочем, эту историю везде рассказывают по-разному, а «Кибун-дайдзин» я не очень-то доверяю, поскольку автор утверждает, что красавец самурай был вовсе не человеком, а драконом или водяным змеем, обитавшим в пруду Синобадзу-но-Икэ[57] в Уэно.

Пионовая лампа

На токийской сцене с неизменным успехом идет пьеса, которую исполняют знаменитый Кикугоро и его труппа. Пьеса называется «Ботан-доро», или «Пионовая лампа». Это своеобразное произведение, действие которого происходит в середине прошлого века, представляет собой инсценировку романа Энтё. Роман по колориту чисто японский, хоть и основан на китайской легенде. Я пошел посмотреть спектакль и, усилиями Кикугоро, всласть побоялся. «Отчего бы не переложить для английских читателей историю о привидениях? – сказал друг, который служит мне провожатым в лабиринте восточной философии. – Пусть познакомятся с местными поверьями, о которых на Западе известно мало. Я помогу тебе с переводом».

Я охотно принял это предложение, и мы составили пересказ самых ярких эпизодов романа Энтё. Кое-где повествование пришлось сгустить. Близко к оригиналу мы переводили главным образом диалоги, которые содержат любопытные психологические штрихи.

Вот она, эта история.

1

Некогда жил в квартале Усигомэ, в Эдо, хатамото[58] по имени Иидзима Хэйдзаэмон. Его единственная дочь О-Цую была прекрасна, как утренняя роса (ее имя это и означало). Когда дочери шел шестнадцатый год, Иидзима женился второй раз. Убедившись, что О-Цую не ладит с мачехой, он в качестве личной резиденции выстроил для нее дом в Янагидзиме и приставил к ней верную служанку по имени О-Ёнэ.

О-Цую счастливо жила в новом доме, пока в один прекрасный день семейный лекарь, Ямамото Сидзё, не нанес ей визит в обществе молодого самурая по имени Хагивара Синдзабуро, который жил в квартале Нэдзу. Синдзабуро был хорошо воспитан и необыкновенно красив; молодые люди с первого взгляда полюбили друг друга. Втайне от старого лекаря они пообещали хранить верность друг другу до конца жизни. При расставании О-Цую шепнула юноше:

– Помни! Если ты больше не придешь, я – умру!

Синдзабуро не забыл этих слов. Ему, конечно, очень хотелось повидать О-Цую. Однако прийти к девушке одному было неприлично – он был обязан ждать, когда Сидзё вновь предложит ему посетить О-Цую. Старик посулил еще раз сводить его в гости, но, к сожалению, не сдержал слова. Он заметил вспыхнувшую в О-Цую страсть и испугался, что отец во всем обвинит его, если что-нибудь случится. Иидзима Хэйдзаэмон имел славу человека, скорого на расправу. Чем больше Сидзё думал о возможных последствиях визита Синдзабуро, тем страшней ему делалось. А потому он просто перестал знаться со своим молодым другом.

Шли месяцы; О-Цую, не зная, отчего Синдзабуро ей пренебрегает, решила, что он посмеялся над ее любовью. От тоски она зачахла и умерла. От горя по госпоже умерла и верная служанка О-Ёнэ. Обеих похоронили бок о бок на кладбище Симбандзуйин, при храме, который до сих пор стоит неподалеку от парка Дангодзаака, где каждый год проходит знаменитая выставка хризантем.

2

Синдзабуро ничего не знал о случившемся, однако уныние и тревога его подкосили. После долгой болезни он постепенно пошел на поправку, но был еще очень слаб, когда ему неожиданно нанес визит Ямамото Сидзё. Старик подыскал себе множество оправданий. Синдзабуро сказал ему:

– Я болел с самого начала весны и до сих пор не могу съесть ни куска. Разве учтиво с вашей стороны ни разу меня не навестить? Я думал, мы вместе отправимся к госпоже Иидзиме; я хотел сделать ей маленький подарок в благодарность за теплый прием. Вы же понимаете, что я не мог пойти туда один.

Сидзё печально ответил:

– Очень жаль, но молодая госпожа умерла.

– Умерла! – воскликнул Синдзабуро, побледнев. – Вы говорите, она умерла?

Лекарь некоторое время молчал, словно собираясь с духом; затем он произнес нарочито легкомысленным тоном, притворяясь, что случившееся его мало заботит:

– Я совершил большую ошибку, познакомив вас, видимо, девушка влюбилась с первого взгляда. Боюсь, вы поощрили ее увлечение, когда остались наедине