Кости холмов. Империя серебра - Конн Иггульден

– Сколько мне еще осталось? – едва слышно прошептал он. – Годы или уже дни?

Угэдэю представилось, что он беседует с духом отца. Хан говорил, пьяно помахивая кубком и расплескивая вино:

– Я был спокоен, отец. Спокоен, понимаешь? Когда я думал, что дни мои сочтены. Какое мне было дело до твоих военачальников и их грызни? А теперь вот поднялся мой город, и мой народ к нему подошел и увидел, а я все еще здесь. Живой. Так что же мне теперь делать? А?

Он поднял голову, вслушиваясь в темноту. Но ответа не было.

Развалившись на солнышке, Толуй лениво поглаживал влажные волосы жены. Когда он приоткрывал глаза, то видел, как в водах реки Орхон, повизгивая, плещутся четверо его сыновей. Когда прикрывал, красноватая мгла зажмуренных век вызывала приятную расслабленность. Полностью расслабиться мешали лишь стоящие поодаль нукеры. Толуй недовольно поморщился. Воистину нет умиротворения в стане, где каждый с ревнивой опаской прикидывает, является его сосед сторонником Чагатая или Угэдэя, а может, кого-то из военачальников или же их соглядатаем. Иногда прямо-таки досада разбирала: ну что мешает двум старшим братьям встретиться где-нибудь наедине и все меж собой уладить, чтобы он, Толуй, мог спокойно жить и радоваться в такой вот погожий день, когда рядом в объятиях красавица-жена, а неподалеку играют дети, четверо здоровых сорванцов… С утра они упрашивали отца позволить им нырнуть с водопада. Он не разрешил, так они решили пойти в обход родительского запрета (наверняка Хубилай подбил на это Мунке) и сейчас подбирались все ближе к тому месту, где козья тропа утыкалась в ревущую реку. Сквозь прищуренные веки Толуй наблюдал, как двое мальчиков постарше украдкой виновато оглядываются, при этом рассчитывая, что родители задремали на пригреве. А младшие, Ариг-Буга и Хулагу, безусловно посвященные в их задумку, аж подскакивают от радостного нетерпения, как лисята возле норы.

– Ты их видишь? – сонно мурлыкнула Сорхатани.

– Вон они. А знаешь, – с улыбкой признался Толуй, – так и хочется дать им попробовать. Оба плавают как выдры.

Для степных племен, чьи дети учатся стоять, хватаясь за ноги стреноженных лошадей, а верховой ездой овладевают прежде, чем навыками речи, это занятие было все еще из разряда новых. У этих людей реки искони считались источником жизни для табунов и стад или же препятствием, если вдруг, взбухая, превращались в грозные всесокрушающие потоки. Лишь с недавних пор они стали еще и источником забавы и удовольствия, особенно для ребятни.

– Ну да. Не тебе потом смазывать их ссадины да шишки, – сказала Сорхатани, припадая к плечу мужа. – А если еще и кости переломают?

Тем не менее она промолчала, когда голый Мунке все же понесся по тропе. Хубилай снова исподтишка зыркнул на родителей и, чуть помешкав, рванул следом.

Как только мальчики скрылись из виду, Толуй с Сорхатани резко сели, но тут же весело переглянулись, видя, как Ариг-Буга с Хулагу, изогнув тоненькие детские шеи, озадаченно поглядывают вверх на крутой скат, с которого стремительно низвергается молочный от пены поток.

– Не знаю даже, который из них бедовей, Мунке или Хубилай, – сказала Сорхатани, пожевывая кончик сорванной травинки.

– Хубилай, – не сговариваясь, произнесли они разом и рассмеялись.

– А Мунке напоминает мне отца, – с легкой задумчивостью произнес Толуй. – Ничего не боится.

Сорхатани тихонько фыркнула:

– Тогда ты должен помнить, что однажды сказал твой отец, когда выбирал, которого из двоих воинов поставить темником.

– Я при этом присутствовал, – ответил Толуй, поняв намек. – Он сказал, что Уссутай ничего не страшится и не чувствует ни голода, ни жажды. А потому в командиры не годится.

– Твой отец был мудр. Мужчина должен иногда испытывать страх. Хотя бы для того, чтобы гордиться тем, что преодолел его.

Обоих заставил оглянуться дикий вскрик: в пенных бурунах из-под водопада с радостно-взволнованным взвизгиванием показался Мунке, успевший нырнуть и вынырнуть. Скат был небольшим, с десяток локтей, но для одиннадцатилетнего мальчика прыжок поистине геройский. Увидев старшего сына целым и невредимым, Толуй успокоился и разулыбался. Мунке плыл, отфыркиваясь; зубы на буром от загара лице блестели, словно жемчужины. Ариг-Буга с Хулагу радовались за брата. Затем вскрикнули, заметив Хубилая.

Тот показался вверх тормашками. Его несло с такой быстротой, что он, не вписавшись в поток, кувыркнулся со ската по воздуху. Толуй невольно поморщился, глядя, как неуклюже, плашмя грянулся горе-ныряльщик внизу о воду. Остальные сыновья, пересмеиваясь, тыкали в его сторону пальцами. Сорхатани почувствовала, как напряглись мышцы мужа: он собрался вскочить. Но тут Хубилай с криком показался на поверхности. Весь бок у мальчишки раскраснелся. Выплыв, он, прихрамывая, побрел к берегу, но было видно, что он задыхается от восторга.

– Надо будет поучить их уму-разуму, – рассудил Толуй.

– Как скажешь, – пожала плечами жена. – Сейчас их одену и пошлю к тебе.

Толуй кивнул, ловя себя на том, что ждал ее согласия, чтобы наказать ослушников. Провожая мужа взглядом, Сорхатани улыбнулась. Хороший у нее все-таки муж. Пусть он не самый сильный и беспощадный среди отпрысков Чингисхана, но во всем остальном определенно лучший.

Собирая затем раскиданную по всем кустам одежду сорванцов, она отчего-то с теплотой припомнила человека, который при жизни вызывал у нее невольный страх. Вспомнилось, как однажды великий Чингисхан посмотрел на нее как на женщину, а не просто как на жену одного из своих сыновей. Дело