Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

class="p">— Тогда всё стало хуже. Тогда она начала увядать быстрее. Женщина, которая меня растила, которая пела мне колыбельные, когда я не мог уснуть, которая учила меня слушать, прежде чем говорить… её больше не было. И что-то тёмное стало занимать её место.

Его пальцы дёргаются. Потом снова переплетаются, ещё крепче, чем прежде.

— Тени вились у неё из пальцев, как чёрный дым. Иногда они приходили, когда она была в сознании. Иногда… когда спала. Я помню, как смотрел, как они стелются по полу, будто у них есть собственный разум. Как поднимаются по стенам, пока она шепчет чему-то, чего никто больше не видел.

Пауза. Длиннее. Тяжелее.

— Мне было восемнадцать.

Этот возраст цепляется за какую-то нить в моей памяти. Знакомую, но ускользающую.

Восемнадцать.

Пазл защёлкивается. Возраст. Время. Кастиэль.

Старший брат Тэйна. Тот, кто погиб в бою. Тот, о котором он почти не говорит. Тэйну было восемнадцать, и он видел это.

Связь между нами пульсирует резко и внезапно, будто догоняет мои мысли. Будто чувствует, как осознание обрушивается на меня. Глаза Тэйна тут же находят мои. Он чувствует это тоже. Он читает меня — по-настоящему читает. И я знаю, что он видит это в моём лице.

Осознание. Горе.

Он скользит взглядом к Валену. Всего на миг. Потом возвращается ко мне. Его взгляд опускается. Когда он говорит снова, голос ещё тише прежнего:

— В годовщину смерти Кастиэля… — вдох. — …моя мать спрыгнула с башни посреди ночи.

Слова падают, как камень. Простые. Необратимые. И сокрушающие. На секунду мне почти слышится звук тела, ударяющегося о камень. И от этой мысли горит горло, подступает тошнота.

Моя мать умерла внезапно, но до конца оставалась собой в сердце и разуме. Его мать умирала медленно и уже не была тем человеком, который растил Тэйна. Обе ушли слишком рано.

Сердце болезненно сжимается в груди. Я стараюсь придать своему лицу выражение спокойное, устойчивое, такое, на которое Тэйн смог бы опереться. Но связь снова бурлит. Густая от воспоминаний. От горя, которое принадлежит не только ему.

И глаза Тэйна… его глаза теперь блестят. Он держится за мой взгляд, как за единственное, что не даёт ему разломиться на части.

Когда он говорит снова, голос хрипит. Едва поднимается выше шёпота.

— Мы не можем быть уверены. Официальных записей нет. Но… — он осекается, затем негромко прочищает горло, — …совпадение того, что проклятие пробудилось в моей матери и смерть Кастиэля пришлись на один и тот же день? — он качает головой, стиснув зубы.: — Это не случайность.

Краем глаза я замечаю движение. Чуть поворачиваюсь — Вален.

Он поднимает свой стакан. Пьёт. Без колебаний. Без слов. Один долгий глоток, будто заглатывает правду, которую слишком долго носил в себе. Стакан с глухим, окончательным стуком опускается на стол.

Вален выдыхает, долго и медленно.

Тэйн снова прочищает горло. Сухо. Неровно. Он ещё не закончил.

Я поворачиваюсь к нему как раз в тот миг, когда он прикусывает нижнюю губу. Коротко. Невольно. Этот прекрасный рот, обычно такой твёрдый в приказах, теперь сжат, удерживая то, что он всё ещё пытается не выпустить наружу.

Потом он продолжает:

— Как вам обоим известно… вскоре после её смерти мой отец заболел, — теперь его голос ровнее, но пустой. Давняя боль, обточенная временем, но так и не исцелённая. — Целители назвали это «печалью сердца». Сказали, что его горе ушло слишком глубоко, чтобы его исцелить, — он чуть откидывается назад, взгляд уходит вдаль. — По крови мой отец — Клан Огня, до самого корня. Моя мать тоже, хотя где-то в её ветви… затесалась кровь Стража Теней. Скрытая. Погребённая.

Он делает паузу, затем встречается взглядом с Валеном.

— Мы не верим, что Клан Тени был уничтожен полностью. Некоторые исчезли. Сменили имена. Вступили в другие кланы. Выжили.

Его голос снова смягчается. В каждом слоге слышится покорность.

— Ровена и я — единственные в нашей семье, кто всё ещё… цел, — ему не нужно говорить остальное, но он всё равно продолжает: — Один из нас может быть следующим.

Пауза.

— Но мы не знаем, что запускает проклятие. Это может быть горе. Близость к теневой магии. Схождение кровных линий. Или совсем ничего.

Он вдыхает. Глубоко. Потом выдыхает, раздувая щёки, словно пытается вытолкнуть из себя что-то тяжёлое. Но оно остаётся. Это видно по тому, как его плечи так и не опускаются, по резкому постукиванию пальцев по колену.

Он готовится. Будет ещё.

Я снова тянусь к своему стакану, на этот раз поднимаю его обеими руками. Виски обжигает горло. Я не вздрагиваю. В этот раз я приветствую жжение. Потому что то, что прозвучит дальше… это уже не просто история. Это его будущее. Наше настоящее.

Моя реальность.

Взгляд Тэйна медленно, намеренно скользит ко мне.

— Пару дней спустя после того, как я впервые почувствовал связь… — начинает он, голос ломается, становится грубым, словно слова сопротивляются, прорываясь наружу. — …я почувствовал, что пробуждается ещё кое-что.

Его глаза не отрываются от меня. Он наблюдает. Взвешивает. Ждёт, вздрогну ли я.

— Я решил, что это просто связь. Эта наша связь. Новая магия, просыпающаяся во мне. Странные ощущения. Всполохи чего-то, чему я не мог дать имени, — он с трудом сглатывает. — Это имело смысл. Ты — Духорождённая. Во всём этом не было ничего знакомого. Ничего предсказуемого.

Пауза.

— Но потом… однажды… — его голос опускается ниже. Глухой. Сорванный. — Из-под моих пальцев потянулись тени.

Тишина.

— И тогда я понял.

Ему не нужно объяснять. Воздух вокруг слов меняется, и весь мир сужается до этого мгновения. Моя рука сжимает стакан до боли, до страха, что он треснет у меня в пальцах.

— Я понял, что проклятие проснулось во мне.

Связь ударяет. Резко. Жёстко. Будто и она чувствует эти слова так же, как я. Челюсть Тэйна напрягается. Не от ярости. От страха.

— Я думаю… возможно, наша связь разбудила его. Дотянулась до чего-то, что было зарыто так глубоко, что я этого не чувствовал. И вытянула на поверхность.

Он отводит взгляд, словно не в силах выдержать мою реакцию. Но я её чувствую. Через связь. Через тишину.

Тэйн в ужасе.

Не только от магии. От того, что это может значить для меня. Для нас.

И тут он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. То, что я вижу в его глазах, выбивает воздух из лёгких. Печаль, вырезанная так глубоко, что уже не кровоточит. Просто лежит. Тяжёлая. Невысказанная.

— Я боялся, — тихо говорит он. — Боялся того, что это значит для тебя, если мы связаны… и проклятие теперь во мне. Я