Итальянские маршруты Андрея Тарковского - Лев Александрович Наумов

скорее разделение сюжета на серии, а сценарием не является. Хоть к идее экранизации романа Тарковский будет возвращаться постоянно, в воплощении его в виде сериала он разочаруется бесповоротно уже через несколько лет, сфокусировавшись на концепции двухчастной картины.

Возвращаясь в 1981 год, заметим, что общение Андрея с Сизовым тет-а-тет не стало более холодным. Оба понимали: резкость и категоричность директора «Мосфильма», по большей части — видимость. Кстати, в этот раз режиссёр обратился к нему с весьма примечательной просьбой: нельзя ли найти и отдать ему «бракованный» негатив «Сталкера», который снимал Рерберг? Интересно, объяснил ли Тарковский, зачем он ему понадобился? Этот материал очень пригодился бы за границей для создания документальных фильмов, а также «расширенной» или «режиссёрской версии». Иными словами, негатив, если он сохранился, мог стать источником дополнительного заработка. Сказанное выше, заметим, снимает вопрос о том, был ли материал совершенно непригодным.

В конце месяца режиссёр вновь вернулся в Мясное. Ещё в прошлый приезд, 14 августа, он сделал три крайне важных замечания о текущей концепции «Ностальгии». Первое: «Всё-таки для сцены со свечой в Пустом бассейне не хватает причины. Его, Горчакова, причины». Действительно, то, что писатель принимает слова «безумца» к исполнению, вызывает вопросы. Заметим, что режиссёр акцентирует внимание на принципиально ненаполненности бассейна. С точки зрения не драматургии, а самой кинематографии, подобное шествие мотивировано хотя бы сценой в фонтане из «Сладкой жизни» Феллини.

Второе замечание режиссёра касается заключительной сцены «с Евгенией в Баньо-Виньони — слишком длинная и не ёмкая». В итоге Тарковский откажется от этого финала. Третья же идея особо важна: «Может быть flashback — воспоминания Доменико — вовсе не его воспоминания? А это Горчаков выводит свою семью из дома?» Такая мысль поднимает амбивалентность и неразделимость двух персонажей на иной уровень, напоминая концепцию Андрея о том, что, быть может, Сталкер и Дикобраз — одно лицо, оттого и повязка на шее у главного героя, ведь его предшественник повесился…

Единство в широком смысле этого слова, пожалуй — главная тема творчества Тарковского. Быть может, в этом отношении он — самый «советский» режиссёр на свете. При этом в третьей идее по поводу «Ностальгии» содержится ответ на первую подмеченную проблему: если Горчаков и Доменико — суть, одно, то причина безумца является причиной писателя. Обращает на себя внимание и использование слова «flashback», ставшего в современном киноведении общепринятым термином.

Отметим ещё два августовских замечания, сделанных вдогонку уже в Москве 23-го. Во-первых: «После Письма Березовского — довесок какой-то перед посещением дома „Конца Света“». В итоговом фильме эти сцены идут не подряд и в противоположном порядке: сначала — воспоминания о доме Доменико, а существенно позже Эуджения читает письмо Березовского. Во-вторых: «Лампочка лопается в костре». Очень «сталкеровский» образ, который Тарковский собирался использовать в эпизоде, где Горчаков читает стихотворение отца режиссёра «Я в детстве заболел». Костёр в нём, действительно, имеет место, но никакая лампочка в нём не лопается, а только сгорают бумага и книга.

Крайне важно, что в ходе повторного августовского приезда в Мясное над «Ностальгией» Андрей уже не работал, его занимала «Ведьма». Тарковский всё ещё именовал сценарий так, однако именно здесь ему пришла в голову мысль, что названия неудачное. Будучи в уединении, режиссёр читал «Письма к Луцилию» Сенеки, сделал несколько выписок и отметил, что тридцатое письмо может использоваться для создания характера философа. Видимо, речь идёт про персонажа по имени Максим Акромис.

В упомянутом письме Сенека описывает впечатления от встречи с Ауфидием Бассом — римским историком, философом-эпикурейцем. Басс, бывший на тот момент уже стариком, поразил Сенеку: «Вот что даёт философия: весёлость, несмотря на приближение смерти, мужество и радость, несмотря на состояние тела, силу, несмотря на бессилие. Хороший кормчий плывёт и с изодранным парусом, и даже когда снасти сорвёт, он приспособит, что осталось, и плывёт дальше». Достаточно колоритные черты, но вряд ли в них проступает какой-то герой «Жертвоприношения», кроме почтальона Отто.

Также из тридцать пятого письма Тарковский выписывает цитату, которая заключает в себе дух историй, лежащих в центре последних фильмов режиссёра: «Ни младенцы, ни дети, ни повредившиеся в уме смерти не боятся — и позор тем, кому разум не даёт такой же безмятежности, какую даёт глупость».

В Москву Андрей вернулся 7 сентября и сразу узнал, что новая версия контракта до сих пор не отправлена в Рим. Пришлось срочно бежать к Сизову. И замечательно, что Тарковский не медлил, поскольку 10-го директор «Мосфильма» собирался уходить в отпуск. Тем не менее послать подписанные документы до его отъезда так и не удалось.

В суете к режиссёру в руки попала интересная бумага, график официального пребывания советских кинематографистов в Италии, который направлялся из «Мосфильма» в «Совинфильм». Работа Андрея и Ларисы разделялась в нём на четыре визита. Первый выезд — подготовительный период — должен был начаться уже 15 октября и продлиться до 23 января 1982 года. Командировка Солоницына — а в документах до сих пор значился он — на этом этапе не планировалась. После Тарковский должен вернуться в Москву, отчитаться перед «Совинфильмом» и сразу ехать обратно с женой и артистом. На съёмки выделили четыре месяца с 3 февраля по 31 мая[510]. Третья поездка Андрея и Ларисы — на озвучивание — намечалась уже по истечении более длительной паузы, с 20 июня по 8 августа. Внутри этого интервала Анатолия отпускали в Италию лишь на две недели. Четвёртая командировка, для завершения картины — с 20 августа по 9 декабря, из них только три недели с Солоницыным.

Итого режиссёру с супругой давали официальное разрешение находиться за рубежом в общей сложности более года. Это внушало надежду, но тогда ещё никто не мог предположить, насколько реальность будет отстоять от плана. Тарковский в кои-то веки смотрел в будущее с оптимизмом. Да ещё Джуна напророчила всяческие успехи и начало новой жизни. Весьма вероятно, что ей было известно содержание обсуждавшегося документа.

10 сентября Тарковский выступал в Пущино в одном из институтов проблем биологии. Подобных организаций в наукограде была целая улица, которая так и называлась Институтской. Тем временем о себе напомнили югославы, высказывающие готовность принять режиссёра в Белграде 1 октября, но до того ли теперь, если скоро ехать в Италию! Пока путь один, и 13 сентября режиссёр вновь отправился в Мясное.

Пребывание в любимом доме на этот раз оказалось не столь отрадным, он был не один. На дачу приехала Лариса, и это ещё полбеды: всюду сновали какие-то её знакомые, что выводило Андрея из себя. Притаившийся на