Итальянские маршруты Андрея Тарковского - Лев Александрович Наумов

значительно больше привлекал «Отравленный остров»[522], но даже это был скорее теоретический интерес. Андрей видел за историей о массовом самоубийстве всего населения клочка суши — выжили лишь двое детей — хороший современный фильм и только. При этом важно упомянуть, что режиссёра интриговал сюжет, связанный с покупателем эха, который Грин описал в романе «Блистающий мир»[523].

Однако вернёмся к событиям октября 1981 года. Контракт, наконец, отправили в Рим 29-го, но не по почте, а с оказией, потому он оказался в «RAI» буквально на следующий день. Какова была цена тому плану, согласно которому Тарковские отбывали в Италию 15 октября? А ведь подобные документы составлялись для проформы в промышленных масштабах…

Как выяснилось, заседание консультационного совета «RAI» к тому времени уже состоялось… без документов. Ситуация беспрецедентная, но ждать дольше было невозможно. Когда Андрей узнал от Лоры, что совещание прошло и фильм утвердили, он написал: «Неужели ещё не всё потеряно?»

1 ноября появилась ещё одна важная запись по поводу будущей картины: «Хотел было поработать над „Ностальгией“ и не стал — ужасно не хочется тратить чувства раньше времени. Боюсь „заиграть“». Иными словами, Тарковский вовсе не случайно так надолго отвлёкся, отложил размышления об итальянской ленте. Вероятно, ему это далось нелегко, поскольку, невзирая на недавние восторги, со временем в сценарии проступало всё больше недостатков и недоработок. Существенная их часть оказалась связанной с персонажем Эуджении. Причём речь идёт не только о «последнем свидании», которое беспокоило режиссёра и прежде, но также о её монологе, «выговоре», «сцене в коридоре», телефонном звонке… Приводить полный список бессмысленно, так как из этих названий (за исключением последнего) не вполне ясно, какой именно эпизод Тарковский имеет в виду.

В ноябре Андрей пережил чрезвычайно серьёзный эмоциональный кризис. «Господи, как всё ужасно и плохо. На душе кошки скребут, а тут надо думать о „творчестве“… Как тяжело, неинтересно и скучно жить!» — писал он 4-го. Дело было не совсем в скуке, скорее режиссёра одолевало бессилие, невозможность по собственной воле прервать своё прозябание. «Из двадцати с лишним лет работы в советском кино, около семнадцати я был безнадёжно безработным», — это слова уже из письма отцу, к которому мы ещё вернёмся. Тягостное ощущение многократно усиливалось нищетой и осознанием того, что даже при самом благоприятном развитии событий ситуация не сможет заметно измениться в лучшую сторону скоро. А годы идут. Оно усиливалось и чувством вины перед близкими, которым он не давал того, что хотел. Вдобавок, как уже отмечалось, Тарковский нередко винил себя в неприятностях окружающих. Скажем, он был убеждён, будто именно из-за фамилии старшего сына Арсения завалили на приёмном экзамене в университет. Режиссёр страдал от того, что всё шло не так. То есть решительно всё: семья, работа, здоровье, каждый аспект материальной, телесной, физической, то есть недуховной жизни. А сознание рисовало совершенную картину того, как всё могло бы быть. «Ужасно на душе — давит… Жить не хочется. Вот она — депрессия. Началось», — писал он уже 7 ноября.

Именно в это время[524] в дневнике появилась запись: «Святой Антоний — это и Толстой, и Иван Карамазов, и все страдающие от несовершенства», — от непреодолимого несовершенства всего того земного, что мешает стремлению к духовному[525]. 9 ноября режиссёр решил начать сбор материалов об упомянутом патриархе католической церкви. Эту дату можно считать днём рождения очередного замысла.

Первичный интерес Тарковского был связан именно с личностью праведника, а не с желанием экранизировать роман Гюстава Флобера «Искушения святого Антония». Хотя этот писатель манил многих режиссёров. Пазолини, например, отмечал, что разработанная им техника «несобственной прямой речи» стала естественным инструментом кинематографа, хотя сам за постановку произведений Флобера так и не взялся. С Андреем сложилась похожая ситуация, он высоко ценил прозу француза, но вопрос о фильме по его сочинениям не поднимал даже перед собой. Более того, именно о романе «Искушения святого Антония» режиссёр весьма негативно отзовётся в дневнике 26 марта 1986 года: «Головно, вторично, иллюстративно и очень пышно. Замечательную экранизацию этого сделал бы Сережа Параджанов». Безусловно, это суждение Тарковского, уже снявшего свой последний фильм, а также в течение пяти лет обдумывавшего картину об Антонии, перечитавшего множество не художественных, а богословских трудов о нём. Но главное, это мнение человека, перед которым уже не стоял вопрос о преодолении непреодолимого, поскольку он находился на пороге смерти.

Новая идея попадает в крупную группу осуществлённых и неосуществлённых замыслов — картины о путях спасения. Сюда же относится и будущая задумка ленты на основе работ Штайнера, жизнеописательный фильм о святом Франциске, а также «Ностальгия» и «Жертвоприношение».

К числу своих единомышленников по поводу Антония Тарковский неожиданно причислил Германа Гессе. Эта мысль пришла к режиссёру, когда он перечитывал биографический очерк «Курортник». В подтверждение Андрей приводит[526] несколько цитат вроде: «Золото должно стать цветком, дух стать телом и душой, чтобы обрести жизнь». Эта фраза, будучи вырванной из контекста, принадлежит некому обобщённому, весьма аморфному религиозному дискурсу и, как таковая, не имеет коннотаций с высказываниями святого. Вероятно, на передний план вышло желание Тарковского обязательно отыскать единомышленника, причём именно в Гессе. Аналогично позже[527] он найдёт слова, в той же степени соответствующие доктрине Антония, у Льва Толстого, другого чрезвычайно любимого им автора.

Главный писатель западноевропейского магического реализма исповедовал в своих произведениях взгляды и ценности, далёкие от фундаментального католичества. И пусть в самом начале своего творческого пути, в 1904 году, он выступал биографом Франциска Ассизского, даже у него Гессе выделял зачатки тех мистических универсалий, которые потом будут подхвачены в художественном жизнеописании Сиддхартхи Гаутамы. Гессе, как и Тарковского, занимала тема всеобъемлющего единства, потому его интересовали инварианты, а не конкретика.

Впрочем, начало судьбы Антония содержит ряд универсальных эпизодов, характерных для религиозной мифологии. Как и многие другие святые, в том числе и те, о ком мы говорили выше, он родился в зажиточной семье, но довольно рано отринул фамильное богатство. Всё дело в том, что Антоний являлся человеком книги, для которого текст был безусловно свят. Это не столько вопрос веры, сколько свойство личности. Потому, прочитав у Матфея: «Если хочешь быть совершенным, — опять это ускользающее, но вожделенное совершенство! — иди, продай имение твоё и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небе, и иди вслед за мной», — он так и поступил, после чего отправился в пустыню, где в одиночестве прожил более двух десятилетий.

Антония принято считать едва ли не основателем монашества, что верно и неверно. Неверно, поскольку он действовал