Итальянские маршруты Андрея Тарковского - Лев Александрович Наумов

крупных звёзд в фильме поучаствует разве что Мариан Дзендзель. Заметим, что над картиной Бондарчука будут работать мастера, сотрудничавшие когда-то с Тарковским: оператор Вадим Юсов, композитор Вячеслав Овчинников и другие.

Вскоре Андрея пригласили в Белград для чтения курса лекций — визит в Стокгольм проторил дорогу и для подобной деятельности — а также съёмок ленты решительно по любому сценарию. Тарковский предложил «Гофманиану» и «Сардор». Последний Андрей написал давно в соавторстве с Александром Мишариным, но готовил его не для себя, а для своего товарища[501], режиссёра Али Хамраева. Во многом, на такую историю сам Хамраев его и натолкнул, рассказав про лепрозорий на острове Барсакельмес в Аральском море, когда они вместе ездили в ГДР в 1973 году. С точки зрения сюжета, это истерн о человеке, который хотел купить остров, чтобы на нём спаслись его домочадцы. Идея абсолютно вписывается в общую канву творчества Тарковского. Попытки запуститься с этой картиной займут у Хамраева десятилетия. С «Узбекфильма», где он работал, текст попадёт на «Казахфильм», но и там ему не будет суждено воплотиться.

Белградская студия была готова на любые условия, включая копродукцию с «Gaumont». Андрей же решил «подстраховаться»[502], заручившись у них согласием в случае чего снимать в Югославии «Ностальгию». Трудно представить, чтобы хотя бы какая-нибудь европейская студия отказала… А значит, на тот момент было уже четыре западные страны, в которых мог оказаться Горчаков.

Слухи о положении Тарковского в СССР стремительно расползались по свету, и контролировать их становилось всё труднее. Например, продолжая тему Югославии, на Белградском кинофестивале 1981 года в составе советской делегации присутствовал Ермаш. В ходе пресс-конференции ему из зала задали вопрос: правда ли, что он лично не отпускает режиссёра с сыном и женой для работы в Италии? Ответ был готов заранее. Глава Госкино заявил, что, действительно, возражает против поездки Андрея, поскольку итальянцы предлагают ему совершенно смехотворный для мастера такого уровня гонорар. За это в дневнике[503] Тарковский назвал его «подонком».

Как и прежде, далеко не все поступавшие из-за рубежа предложения доводились до сведения адресата. О том, что их с Солоницыным и Кайдановским приглашали в ноябре в Париж, режиссёр узнал только за неделю до предполагаемого отбытия, причём вовсе не от своего начальства[504]. Особенно примечательно, что Госкино, ведя с французами переговоры по этому поводу, долгое время подтверждало готовность Тарковского и артистов приехать. А о скольких подобных случаях режиссёру вообще не довелось узнать? Более того, до него не доходили даже многие приглашения внутри страны. Так, например, организаторы хотели видеть режиссёра в числе докладчиков на Международном симпозиуме по проблемам киношкол. Участие Тарковского, принимая во внимание его ценнейшую педагогическую работу, стало бы крайне уместным.

8 июля он сделал запись о заседании художественного совета «Мосфильма», на котором первая категория присваивалась картине Самсона Самсонова «Восьмое чудо света» (1981), весьма вторичному идеологическому полотну о спортивной доблести и благородстве советских баскетболисток. На том же совете выдвигался на государственную премию фильм-катастрофа Александра Митты «Экипаж» (1979), который Тарковский тоже не считал большим художественным достижением. Но возмущался Андрей не столько самим фактом выдвижения, сколько выступлением Сизова по поводу того, что в наградной список забыли включить консультантов из министерства гражданской авиации. Директор «Мосфильма» говорил, что их непременно следует внести, дабы не портить отношения с министерством. Режиссёру, лишенному проката и возможности работать, слышать такое было мерзко.

Однако ключевая катастрофа, связанная с лентой Митты, состояла для Тарковского в другом. Он мог как угодно относиться к ней, но она стала культовой сразу после выхода. Государственную премию «Экипаж» так и не получил, хотя занял третью строчку в рейтинге самых популярных картин 1980 года и шестую в списке советских фильмов всех времён. Нужно сказать, что в этом отношении 1979-й был едва ли не самым плодовитым в истории отечественного кино, поскольку помимо ленты, занимающей шестое место, в том же году были сняты первая и вторая: «Пираты XX века» (1979) Бориса Дурова и «Москва слезам не верит» (1979) Владимира Меньшова. Мнения Тарковского об этих работах нетрудно себе представить, но их успех делал очевидным тот факт, что именно такое кино было нужно не только студиям, но и публике куда больше, чем его поэзия на экране.

Отчаяние режиссёра усиливалось. Он всё более убеждал себя, что действия Госкино — а понятно, что «Мосфильм», «Совинфильм» и иже с ними стратегических решений не принимали — направлены исключительно на то, чтобы не дать «Ностальгии» появиться на свет. Конкретно такое видение ситуации вряд ли справедливо. Движимое алчностью ведомство, безусловно, не имело ничего против того, чтобы картина была снята, но только полностью контролируемым образом. Кроме того, Госкино точно никуда не торопилось. Однако объяснение происходящего с позиций человеческих пороков Тарковского не устраивало.

5 июля в дневнике появилась довольно странная, немного злая запись в адрес Тонино и Лоры Гуэрра, приехавших в Москву. Дескать, совсем чужие. Но дело-то не в них. Просто сейчас режиссёру чужими казались все. Точнее, он ощущал отчуждение окружающего мира. В подтверждение приведём заметку от 10 июля, в которой Андрей описывает очередное спиритуальнае событие. Это одна из тех нередких записей, где он опосредованно рассуждает о самоубийстве: «Я был сегодня на кладбище, на могиле у мамы. Тесная ограда, маленькая скамеечка, простенькое надгробие, деревянный крест. Клубника пускает усы. Помолился Богу, поплакал, пожаловался маме, просил её попросить за меня, заступиться… Правда ведь, жизнь стала совершенно невыносима. И если бы не Андрюшка, мысль о смерти была бы как единственно возможная. На прощание с мамой сорвал лист земляники с её могилы. Правда, пока ехал домой, он завял. Поставил в горячую воду. Листик ожил. И стало на душе спокойнее и чище. И вдруг звонок из Рима. Норман. 20-го приезжают итальянцы. Конечно, это мама. Я и не сомневаюсь ни на секунду. Милая, добрая… Единственное существо, кроме Бога, которое меня любит». Уверенность Тарковского в непрерывности жизни следует уже из того, что последний глагол — в настоящем времени.

В данном случае речь шла о делегации начальников. Ожидались Де Берти и продюсер «RAI 2» Карло Канепари в сопровождении Казати. Впрочем, 20 июля они так и не прилетели, поскольку не получили никакой реакции на свои намерения от советской стороны. Далее всё происходило по привычному сценарию: через Гуэрру итальянцы спрашивали Тарковского, почему нет ответов на их телексы. Тот звонил с этим вопросом в Госкино, где ему говорили, что никаких телексов не поступало. Тогда тот же номер телефона набирал Тонино, и ему