Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

в то же время увеличивалось и увеличивалось, впитывая в себя заключавшуюся в ней в избытке влагу». Когда же облако, «пресытив свою жадность, вбирает в себя колонну, подножие которой погружено в море, тогда оно разражается дождем, возвращая таким образом волнам то, что было взято у них. Но вот что покажется еще чудеснее: вода, при подъеме бывшая соленою, падает теперь пресною — облако, профильтровав ее, отняло горькую соль, которою она была отравлена Нептуном».

Кто посмел бы утверждать, прочитав это описание смерча, что поэт не видел воочию явления, о котором рассказывает?

Камоэнс снова должен был возблагодарить, судьбу за то, что получил возможность обогатить свое сочинение личными впечатлениями. Не имей он такой возможности, не покидай он Лиссабона, пришлось бы довольствоваться собственным воображением и сведениями, почерпнутыми из исторических хроник. В таком случае он питался бы источниками, общими для всех писателей того времени. И его труд, подобный легковесной глине, был бы всего-навсего еще одной компиляцией, лишь зарифмованной. Иное дело — личный опыт. Материал, собранный им и обработанный его воображением, был твердым, как алмаз, сверкавший тысячами граней. Рождалось верное исторической правде произведение.

Описывая то или иное явление, встретившееся на пути мореходов, поэт часто прибегает к языку мифологических символов. Характерен в этом смысле эпизод — встреча у мыса Бурь.

В этом знаменитом отрывке из «Лузиад» все реально, указано точное место действия. Однако поэт, воспроизводя эту реальность, создает красочную символическую картину.

Ночью густое облако, поднявшись над головами мореходов, скрыло от них звезды. «Это была какая-то тень, страшный и мрачный призрак, один вид которого способен привести в трепет самых неустрашимых». Слух моряков поразил шум, напоминающий грохот, который производят волны, налетающие на скалы. Между тем небо и море были спокойны и ничто не указывало на близость урагана. Пораженные моряки вопрошают: не тайна ли это природы, укрытая в необъятных морских просторах, которая не доступна простым смертным? Как бы в ответ на это в «воздухе вытянулся призрак необыкновенной величины; безобразие лица его соответствовало громадности роста». Казалось, оглушительный рев исходит из глубочайших морских бездн: волосы вставали дыбом, и кровь стыла в жилах, ужасный великан крикнул лузитанцам, самому дерзкому в мире народу: «Если ты осмелишься перешагнуть за пределы, положенные человеческой слабости, если тебя не страшит ярость вод, которые мне принадлежат и которые я в течение многих веков воспрещал для всех… наконец, если ты стремишься проникнуть своими нескромными взорами даже в это святилище природы и своими открытиями над стихией влаги переступить предел, положенный богами для предшествовавших тебе героев, — если так, то узнай же из уст моих о тех бедствиях, какие суждено тебе перенести на волнах и на суше в возмездие за твое честолюбие».

И великан продолжал: корабли, которые последуют за тобою, тем же путем, встретят неумолимых врагов — утесы и скалы этого берега. «Я отомщу за открытие моего убежища», — изрекает он под конец.

«Кто же ты?» — спрашивает поэт устами капитана Васко да Гамы. И чудовище отвечает: «Я — тот большой мыс, который вы, португальцы, зовете мысом Бурь; ни Птолемей, ни Плиний, ни Страбон, ни Помпоний никогда меня не знали. Я стою здесь на грани Африканского материка и южных стран. Я был братом титанов, которых родила земля; имя мое — Адамастор». Как и его братья, многочисленные сыновья Геи — богини земли, он сражался с Зевсом и другими богами за власть над миром и, как и они, был побежден. Правда, в отличие от них, низвергнутых в мрачный Тартар, его наказали иначе: его тело превратилось в громадный ком земли, кости — в утесы, образовав страшный мыс, мимо которого и предстояло проплыть каравеллам португальцев.

Когда-то, еще при Генрихе Мореплавателе, наитруднейшим препятствием для португальцев в Атлантике был мыс Бохадор — самая южная точка на западном африканском побережье, известная тогдашней географической науке. На пути к этому мысу приходилось преодолевать не только коварные отмели, взрывающие поверхность воды на многие километры вокруг и которые, как считали, отбрасывали корабли в открытое море, но и не менее страшные басни об ужасающих чудовищах, обитающих в море за этим мысом, о том, что всякий, кто осмелится пройти мимо Бохадора, непременно обратится в пепел или будет сварен заживо, и другие суеверия, способные тогда отпугнуть любого смельчака. Когда же каравелла Жиля Эаннеша в 1434 году прошла страшный Бохадор, то оказалось, что море за ним нисколько не отличается от обычного, а на земле растут те же, что и в Португалии, растения.

Преодолев этот рубеж, португальские каравеллы отважно устремились на юг, опровергая древние небылицы и страх, так долго удерживающий европейцев на пути в Индию. Полвека спустя Бартоломеу Диаш воплотил заветную мечту португальцев — обогнул острый мыс, выступавший далеко в море на самой южной оконечности Африки. Он назвал его мысом Бурь.

Камоэнс увидел коварный мыс в лучах утреннего солнца. Шторм, разразившийся ночью, кончился. «Сан-Бенто» благополучно обогнул южную точку Африканского материка и «вошел в Левантское море», то есть в Индийский океан.

Продвигаясь дальше вдоль восточного побережья Африки на север, моряки «Сан-Бенто», как когда-то и спутники Васко да Гамы, увидели на обрывистом берегу белый столб. Это была веха — «падран», поставленная Бартоломеу Диашем, «предел открытий другого португальского отряда, опередившего нас в этих отдаленных странах», — говорит Камоэнс словами Васко да Гамы. Отсюда начинались новые пути, неизвестные европейцам. И моряки «плыли наудачу, то разбиваемые бурями, то останавливаемые штилем и постоянно окруженные страшными опасностями».

Туземцы, которых приходилось им встречать, производили самое благоприятное впечатление. Камоэнс с симпатией описывает их гостеприимство, народные пляски, радушие и доброту. К сожалению, «не понимая их языка и не имея возможности получить от них какие-либо объяснения о странах, которых искали», португальцы продолжали плавание.

Вскоре они добрались до безопасной гавани. Это было весьма кстати, так как начались болезни и самая страшная из них — скорбут, то есть цинга. Многие пали духом. Поэт, которому также довелось все это наблюдать и испытать, пишет об этом так: «Тщетно искали мы Индии, переезжая от гавани к гавани; Индия точно убегала от нас… Утомившись питать надежду, постоянно обманывавшую нас, беспрестанно страдая от голода и жажды, отравленные испортившимися припасами, блуждая под новым небом, температура которого удручала нас, лишенные всякого утешения, мы ждали лишь жалкой кончины вдали от нашего отечества».

Однако утешение все же пришло. В гавани, где моряки повстречали «более образованных» негров, которые немного понимали по-арабски. И Фернан Мартинш — переводчик Васко да Гамы, выведал, что сюда заходят корабли такие же большие, как и португальские, из стран, которые солнце озаряет своими первыми лучами и где