Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

это место, пытаясь унять неприятное чувство.

— Я такая, блядь, трусиха.

Слова срываются тихо, но честно. И мои друзья их слышат.

Улыбка Лиры мягче.

— Тебе не обязательно ей быть.

Я моргаю, втягивая слёзы обратно, сглатываю.

Фенрик притягивает меня в боковое объятие.

Лира наклоняется ближе.

— Ты не переживаешь из-за того, что тебе безразлично, Мара. И, боги, как же ты в последние дни переживала.

Дыхание перехватывает. Потому что она права. И мне надоело быть несчастной.

Фенрик целует меня в макушку.

— Ты была достаточно смелой, чтобы драться со всем остальным. Может, пора перестать драться с ним? Иди к нему.

Лира ещё успевает сказать что-то про то, что умрёт от чужого сексуального напряжения, но я уже выскальзываю из их рук.

Я вижу его уже на середине тренировочного поля. Спина прямая, плечи напряжены, каждый шаг точный и выверенный. Я срываюсь на бег. Не успеваю пробежать и половины, как в голову вплетается её голос.

«Будь с ним мягче, Вирэлия».

Кэлрикс.

Тёплая. Родная. Но что-то не так… натянуто.

Я не останавливаюсь, мои ботинки глухо бьют по утоптанной земле, поднимая клубы пыли. Тренировочное поле размывается по краям — лица и голоса уходят фоном. В фокусе остаётся только он.

Связь тянется сильнее с каждым шагом, ниточка всё глубже впивается в грудь, подталкивая меня вперёд.

«Он боится».

Я замираю.

— Чего боится? — спрашиваю я.

Пауза.

«Того, что это значит. Того, чем это может обернуться… того, чего это может стоить… тебе».

Грудь сжимается.

— Того, чего это может стоить мне? Кэлрикс, это не имеет смысла.

«Вирэлия, не мне объяснять тебе всё».

В груди что-то туго стягивается. Я не отвечаю. Потому что если заговорю сейчас, у меня может не хватить смелости поговорить с ним. А сейчас мне нужно держать цель перед глазами.

Кэлрикс не давит. Она позволяет мне бежать, позволяет догонять его.

— Тэйн!

Упрямые боги, он не останавливается.

Он почти у дальних ворот, когда я срезаю путь через один из кругов для спарринга, не обращая внимания на возмущённые возгласы. Плечом задеваю одного из солдат, но не сбавляю шаг. Я бегу слишком быстро, чтобы затормозить, когда догоняю его, поэтому просто хватаю за руку достаточно резко, чтобы он дёрнулся, по инерции разворачиваясь ко мне. Моя ладонь встречает кожу и жар, и связь вспыхивает — резко, внезапно, живо.

Дымчато-серые глаза цепляются за мои, холодные и уверенные. Но теперь я его знаю.

За этим взглядом что-то рвётся по швам.

— Поговори со мной, — требую я.

— Говорить не о чем, — его челюсть напрягается.

— Не ври мне.

Его выражение почти не меняется.

— Это был всего лишь спарринг, Амара.

— Чушь! — огрызаюсь я, делая шаг ближе. — И ты это знаешь!

Тишина.

Грудь вздымается слишком быстро, адреналин после поединка всё ещё жжёт. Тело помнит его — каждый вдох, каждое касание, каждый удар.

— Ты просто ушёл, — говорю я тише.

— Потому что больше нечего было сказать, — выдыхает он, проводя рукой по волосам.

Я качаю головой:

— Нет. Ты ушёл, потому что если бы остался… если бы признал то, что только что произошло… мы больше не смогли бы притворяться.

Я подхожу ближе. Настолько, что чувствую его жар.

— Я больше не собираюсь притворяться.

Мышца дёргается на его челюсти, но он молчит.

И эта тишина? Она бросает вызов.

— Ты чувствовала это, Тэйн. То, как мы двигались. Как мы… — я резко вдыхаю. — Все это видели. Не смей стоять тут и говорить, что это была просто тренировка. Не смей мне врать!

По-прежнему ничего. Лицо — пустая маска.

Но я вижу. Это дрожание под поверхностью — боль, спрятанную за ней.

— Слушай… мне жаль, что я отталкивала тебя. Жаль, что я бежала от связи. Но я больше не бегу.

Его челюсть вновь напрягается, но глаза… боги, его глаза… в них нет злости. В них — готовность… к чему-то.

И всё равно он молчит.

Мне хочется кричать.

Я тянусь вперёд и прижимаю ладонь к его груди, прямо над сердцем. Его дыхание спотыкается. Едва заметно. Но я это чувствую. И тут…

— Амара… — его голос ломается. — Я думал, что смогу. Быть с тобой. Но я не могу.

Это бьёт в живот, как удар. Я смотрю на него, потеряв дар речи.

Но потом я вижу это… раскол на его лице. Черты спокойные, но глаза разбитые.

— Почему ты так говоришь, Тэйн? — голос застревает где-то между болью и неверием. — Ты сам сказал, что мы разберёмся. Почему ты с этим борешься?

Его пальцы дёргаются. Хочет потянуться. Хочет сбежать.

Он не делает ни того, ни другого.

— Потому что я должен, — наконец говорит он, голос сорван, словно слова вырывают из самой глубины.

— Почему?! — срываюсь я, требуя большего. Как он смеет разворачиваться сейчас — после всего? — Почему, Тэйн?

Тэйн с силой бьёт кулаком себя в грудь:

— Потому что ты заслуживаешь выбора! Я отказываюсь забирать у тебя твоё будущее! — голос ломается, хриплый, разорванный. — Потому что если ты будешь со мной — это уничтожит тебя!

Он мотает головой — в ярости, сломленный.

— Есть вещи, которых ты не… — он замолкает. Потом продолжает: — Которых ты не можешь знать.

Слова врезаются, как удар в грудь.

Я смотрю на него.

— Что? — выдыхаю я.

Его взгляд темнеет, в нём поднимается буря — дикая, рваная, электрическая.

— Ты заслуживаешь, сама выбрать это, Амара. Не из-за связи, не из-за судьбы, не из-за чего-то внутри нас, что тянет друг к другу.

Мои пальцы сжимаются в кулаки.

— Но ты этого хотел!

Теперь уже я колочу себя в грудь:

— Ты чувствовал эту связь… и всё равно этого хотел!

Его голос понижается, становится хриплым, рвущимся по краям:

— Эта связь… этот узел… заходит слишком далеко. Ты заслуживаешь большего, — шепчет он едва слышно. — Больше, чем всё это. Больше, чем меня.

И тут я слышу это. Не его слова, его страх. Он боится.

Того, что всё это значит.

Того, какой ценой это может обойтись.

Меня.

Кэлрикс была права. Что бы это ни было — оно разрывает его изнутри. Настолько, что он готов уйти. Даже от меня.

Сердце грохочет в груди — он не понимает. Он не услышал самое важное.

Я выбрала это. Я выбрала его.

И я закончила притворяться.

Я делаю шаг вперёд, пальцы вцепляются в ткань его рубашки, будто так я ещё могу до него дотянуться.

— Тэйн…

Но он качает головой, отступает, вырывается, словно моё прикосновение обжигает.

И потом уходит.

Снова.

Не потому, что он ничего не чувствует или не