В стране каннибалов - Мерлин Тейлор

В проявлении своих чувств папуас — совершеннейший ребенок. Он не может скрыть ни радости, ни горя, когда они овладевают им, и поддается тому и другому безраздельно. И это так странно противоречит той скрытости и коварству, которые свойственны папуасу, когда дело касается поимки врага или мести.　

Случай с Упи-Уме, для спасения чести которого четверо братьев не задумались подвергнуть свою жизнь опасностям, доказал нам, что самоотвержение почитается у дикарей не менее, чем у белых. С этого дня отношение прочих носильщиков к братьям Упи-Уме резко переменилось. Никому уже не приходило в голову издеваться над ними. Наоборот, им уступали самые легкие и удобные для переноски тюки, лучшие куски консервированного мяса и первое место у костра по ночам. Уроженцы Мекео понимали, что для них, привыкших к горным дорогам и опасностям, ожидавшим их всюду в горах, это странствие не так страшно, для кайворийцев же, никогда не бывавших в горах и выросших в страхе перед ними, — было немалым подвигом добровольно решиться на такое испытание.　

Все четверо с этого дня точно переродились: из упрямых и мрачных они обратились в послушных и приветливых, всегда готовых на всякую услугу и помощь нам.　

Очевидно, они отлично понимали, что своим поступком поддерживают честь брата и добрую славу всего своего племени.　

Как ни были они черны, примитивны и дики — они были людьми и людьми хорошими, достойными уважения как со стороны соплеменников, так и с нашей стороны.

ГЛАВА XII

Пайейе хочет отведать человечьего мяса

В холмистых предгорьях, среди враждебно настроенных людей Пайейе чувствовал себя скверно. Среди нас, балуемый Доунингом и не принуждаемый ни к какой работе, он чувствовал себя существом ничтожным, ни на что не пригодным. Но, войдя в горы, он как будто переродился. Он лазал, как белка, по совершенно отвесным скалам, взбирался по гладким отвесным стволам, вкарабкаться на которые казалось невозможным. Он явно гордился своим знанием наречия горцев и умением объясняться с ними. Да и к нему в горах отношение было совсем иное, чем к нам: с ним горцы охотно разговаривали, приглашали его к своим кострам и угощали. Среди них он был своим. День ото дня Пайейе становился все смелее и смелее. Наша неловкость в преодолевании трудности пути, наше неуменье карабкаться на горы, нередко вызывали саркастическую усмешку на его хитром черномазом лице. Как то раз, когда поведение его показалось мне чересчур вызывающим, я строго прикрикнул на него. Он смолчал и юркнул в кусты, но в глазах его сверкнул зловещий огонек. Я понял, что маленький дикарь — не такое уж дитя, и что не далеко время, когда он будет искать возможности заслужить головной убор из птичьих перьев — признак совершеннолетия у горцев.　

Вскоре обнаружилось, что я был прав.　

Однажды мы раскинули лагерь в маленькой горной деревушке. Население деревушки старалось сделать вид, что не замечает нас: так поступали все горцы, считавшие себя недостаточно сильными, чтобы бороться с нами.　

Все шло спокойно, как вдруг пронзительно-громкий крик эхом пронесся в горах, и мы увидели опрометью бежавшего в деревню подростка. Он с поразительной ловкостью прыгал с камня на камень, с уступа на уступ. Прибежав в деревню, он юркнул в одну из хижин, и через минуту вышел из нее с головою, украшенной пестрыми перьями. Этот мальчик, немногим старше нашего двенадцатилетнего Пайейе, получил право носить перья на голове. Было ясно, что он добыл его ценою жизни другого человека! Кого он убил — старика, женщину или ребенка, — мы не знали. А горцы не спросили его ни о чем: им это было безразлично; важно было, что среди них одним ребенком стало меньше и одним мужчиною больше.　

Пайейе сгорал от зависти. Он сделался молчалив, и бродил вокруг молодого героя, оглядывая его со всех сторон, но не заговаривал с ним. Ночью в деревне был пир. Одна из женщин предложила себя в жены новому гражданину и пошла жить в его хижину. Отказаться от первой жены горцу нельзя, — это бесчестит женщину и　может вызвать кровавую месть со стороны ее родственников. В тридцать лет папуасска уже бабушка. В сорок, если не умрет, древняя старуха. А муж ее, если он переживет ее, к 45 годам, старый дед, непригодный даже на то, чтобы участвовать в совещаниях и решать деревенские вопросы.　

Пайейе с этого дня резко изменился. Он стал уединяться, потерял аппетит, ни с кем не говорил и шел все время в стороне от нас. Мы заметили, как Пайейе, принимавший участие в пирушке в честь своего сверстника, вернулся на утро в наш лагерь с пучком стрел и маленьким копьем.　

Омфри обратил внимание на эти зловещие симптомы и сказал об этом старому Форниру.　

— Господин, спокойно отозвался старик: он не может больше есть рис. Он говорит, что хочет человеческого мяса!　

Инстинкты предков просыпались в ребенке. Он становился все тревожнее и мрачнее, что то замышлял, взвешивал и обдумывал, забывал об еде, худел и нервничал.　

Мы все глубже и глубже забирались в горные теснины, карабкались через скалы, через груды насыпанных горными обвалами камней, перелезали через громадные костры деревьев, нарочно срубленных дикарями с целью задержать возможное нападение врагов.　

— Если кто нибудь сломает здесь ногу — это будет равносильно смерти, — не раз повторял Омфри. И мне представилась ужасная перспектива — нести на носилках больного человека, без всякой возможности оказать ему какую-бы то ни было медицинскую помощь. До культурных местностей было далеко, нас отделяли от них десятки миль. Как же мы стали бы взбираться с такою ношею на скалы, как переправлялись бы с нею через пропасти по импровизированным мостикам из гладких древесных стволов? А если бы напали туземцы?! Нет, — лучше умереть, чем сломать себе ногу в горах Папуасии!　

В другой деревушке, где мы хотели было расположиться на ночь, настроение туземцев нам не понравилось. Ни детей, ни женищн в поселке не было. Мужчины были хмуры и мрачны Пайейе тотчас же вмешался в их толпу, а мы вышли из пределов поселка в поисках подходящего места для лагеря. Неподалеку, на широком выступе горы лежало большое селение, покинутое жителями. Здесь мы　раскинули свои палатки и спокойно провели ночь. Пайейе отсутствовал и мы его не искали. Форнир не проявлял особенного беспокойства, но был молчаливее обыкновенного. Всю ночь мы слышали пение горцев и откликавшиеся на него со всех сторон голоса соседей. Это был военный гимн. Слов мы не