В стране каннибалов - Мерлин Тейлор

и открылись враждебные действия между Капатеа и Киведзи — кровавое мщение за убитую свинью. Вождь Капатеа отказался, однако, предводительствовать своим племенем: ему были памятны дни юности, когда за подобные операции туземцам приходилось жестоко платиться: в одной из таких схваток он потерял сына, и теперь у него не было охоты рисковать ни жизнью, ни свободой. Тогда жители Капатеа нашли себе другого вождя, в лице Япидзе, из поселка Тавиви. Он не лишил, правда, старого предводителя его титула и звания, но фактически все влияние перешло теперь к нему. Он быстро собрал все военные силы капатейцев и перешел пограничную речку в Киведзи. Там он, отбросив привычные папуасские методы войны, открыто атаковал врагов. Он сумел убедить своих воинов преодолеть врожденный страх пред темнотою и стал устраивать ночные переходы и, застигнув врагов врасплох, одерживал над ними победу за победой. Вскоре большинство поселков области Киведзи было залито кровью. Хижины были сожжены, поля вытоптаны, изгороди поломаны, женщины и свиньи угнаны в поселки области Капатеа. Торжествующие крики и песни неслись с утеса на утес, кровавые оргии с поеданием вражьих тел, пляскою и свистом совершались чуть не каждую ночь. Горные племена трепетали перед именем быстро прославившегося Япидзе, и слава о его подвигах широко разнеслась за пределы его области, дойдя до Мекео, а оттуда и до ушей комиссара Конлея в Кэйбруки.　

На следующий день мы дошли до реки, над которою на горе раскинулся поселок Пополиата; по другую сторону долины, на горном склоне, была расположена область Капатеа. Большое количество горцев, среди которых не было видно ни женщин, ни детей, сидели на камнях и о чем то совещались. Все они были вооружены, но к бою, очевидно, не готовились. Нам пришло в голову, что такое мирное поведение их могло быть военною хитростью и имело целью заманить нас поближе и напасть на нас. Один из капатейцев стал что то громко кричать нам с горы. Переводчик объяснил нам, что он приглашает нас безбоязненно идти к ним. Нам не оставалось ничего, как принять их приглашение; в противном случае мы прослыли бы трусами и уронили бы престиж белых. Омфри, без лишних объяснений, двинулся вперед во главе нашего отряда. Мы перешли долину и стали карабкаться на гору. Песок и камни катились у нас из под ног, подошвы скользили и почти ломались о камни уступов, за которые приходилось цепляться. Наши ружья и револьверы не оказали бы нам никакой помощи в том случае, если бы воины Япидзе вздумали начать нападение. Что им стоило столкнуть с обрыва несколько крупных камней и сбросить нас в пропасть? Но они этого не сделали, а, наоборот, ободряющими криками поощряли нас. На одном из выступов скалы мы остановились, чтобы перевести дух и подождать носильщиков, взбиравшихся с величайшим трудом следом за нами. Из среды горцев выступили двое и направились к нам. Один из них был гигант, великолепного телосложения, с мощными, откинутыми назад плечами, какие редко встречаются среди горцев. Он был совершенно голый; только на бедрах имелась узкая повязка. Голова его была украшена массою перьев какаду — головной убор человека, который много убивал. Длина копья, которое он держал в руке, и размеры палицы свидетельствовали о громадной силе их обладателя. Спутник его, наоборот, был очень мал ростом и имел жалкий вид; тело было худощаво и слабо, ноги покрыты болячками, очевидно очень мешавшими ему двигаться. На голове у него не было ни одного пера, а выражение лица, особенно глаз, было жалкое и слезливое.　

Гигант приблизился к полисмэнам и, не удостоив их никакого внимания, — направился прямо к Омфри. Очевидно, ему приходилось когда нибудь встречаться с белыми, потому что он не сделал и попытки заключить Омфри в объятия, по обычаю горцев, а с достоинством, протянул ему для пожатия правую руку. Затем он ударил себя в грудь кулаком и назвал свое имя. Пожав его руку, Омфри подал ее и его щуплому спутнику. Последний, к великому нашему удивлению, заговорил на мотуанском наречии:　

— Вождь Айхи-Уай приветствует тебя, господин. Я — Муриа, — прибавил он тихо и скромно, очевидно сам хорошо сознавая свое ничтожество.　

Мотуанское наречие распространено среди прибрежных племен Папуасии, с которыми горцы совсем не соприкасаются. Оно является правительственным языком на Новой Гвинее. Откуда, спрашивается, оно могло быть известно дикарю из самой глуши Папуасских гор?　

— Я много месяцев жил в Хануабада (порт Морисби), в плену, — ответил Муриа на обращенный к нему вопрос Омфри.　

Это нам все объяснило. То обстоятельство, что Муриа помнил мотуанский язык, было нам чрезвычайно на руку, — он мог многое объяснить нам сам, и помочь нам объясняться с вождем.　

Айхи-Уай послал своих воинов помочь нашим носильщикам взобраться на гору. Когда они собрались вокруг нас, — Айхи-Уай повел нас к кострам, разведенным его людьми на плоском выступе скалы. В котелках варился картофель, и вождь предложил нам раскинуть здесь палатки и расположиться на ночлег. Мы с благодарностью согласились и, утолив голод, собрались вокруг костра побеседовать с вождем через посредство Муриа. Мы узнали, как Муриа попал в руки белых, как жил у них, как вернулся на родину. Все это не представляло особого интереса и было обычным явлением в Папуассии.　

— А знаешь ли ты, зачем мы пришли? — спросил его Омфри, когда тот кончил свой рассказ.　

— Знаю, господин: ты пришел посмотреть, как живут горцы в своих поселках.　

— Да, и я пришел сказать им, что губернатор в большом гневе на них за драки и за людоедство. Он грозит жителям Капатеа строгим наказанием, если они не успокоятся.　

— Но они уже вернулись в свои хижины, господин! — заметил Муриа, — они и не воевали бы, если бы это не было кровавою местью.　

Очевидно, в глазах Муриа кровавая месть была оправданием воинственного поведения капатейцев. Такого воззрения придерживались, впрочем, и все горцы.　

— Этого мало, что капатейцы сейчас сидят в своих лачугах, — строго продолжал Омфри, — нам нужно знать главарей! Где Япидзе?…

Глава XV

Измена

Дикари, собравшиеся вокруг костра, не проявили ни тени волнения, хотя прекрасно понимали смысл слов Омфри: Муриа все время переводил им все, о чем шел разговор. Даже требование Омфри выдать властям знаменитого вождя их ничуть не взволновало. Только Муриа, с оттенком легкого упрека в голосе, произнес:　

— Не следует произносить имени умершего, господин. Впрочем, вы могли и не знать о том, что человек, названный вами, умер.　

У папуасов строгое табу (запрет) оберегает имя умершего, и, быть может, именно по