Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

class="p">Боль пронзает меня, и я невольно морщусь.

— Тогда о чём? Потому что звучит так, будто, по-твоему, я должна брать разрешение на каждый шаг, на бой, на дыхание…

— Ты правда считаешь, что дело в том, что ты Духорождённая?! — бросает он, и его голос становится резким, словно столкновение камня с металлом.

Дыхание перехватывает от силы его слов.

— Да, — отвечаю я резко. — Именно в этом. Я — Духорождённая. Это я должна остановить Теневые Силы, я должна завершить эту войну, а ты… — я подаюсь вперёд настолько, насколько могу, и смотрю ему прямо в глаза. — А ты просто хочешь держать меня под контролем, как оружие, которое можно направить.

Он дышит слишком ровно, словно удерживает внутри что-то мощное. Его взгляд не смягчается, не дрожит, остаётся холодно устойчивым. Но я замечаю, как его пальцы снова подрагивают, словно он хочет схватить меня и встряхнуть.

Но он не делает этого.

Он лишь говорит тише, опасно спокойно:

— Ты не летаешь одна.

Слова звучат мягче прежнего, но проникают глубже, как холодный осколок, застрявший между рёбрами.

— Ты не имеешь права решать это, — бросаю я.

— Имею, — отвечает он. — Потому что я здесь командир, — он делает короткую паузу. — И, если они снова нападут на тебя, спасать будет уже нечего.

Я почти не слушаю. Внутри слишком много злости, раздражения и отчаянного желания, чтобы на меня смотрели как на человека, а не как на пророчество, на навязанные ожидания. Я качаю головой, не позволяя усталости накрыть меня.

— Ты думаешь, война прекратится, если со мной что-то случится? — я усмехаюсь. — Ты правда считаешь, что мир рассыплется, если я паду?

В его глазах мелькает мрак, настолько быстро, что я едва успеваю уловить это.

— Да.

Его ответ обрушивается на меня, как удар. Он произносит это с такой уверенностью, что внутри поднимается холодный страх. Его челюсть напрягается, пальцы у боков сжимаются сильнее.

Я готовлюсь к тому, что он продолжит спорить, требовать моего подчинения. Но он резко выдыхает, разворачивается и быстро идёт к двери.

Перед уходом его голос звучит ровно и напряжённо:

— Отдохни.

Я раздражённо смотрю ему вслед.

Когда Тэйн выходит, комната становится слишком тихой, воздух тяжелеет от всего, что он так и не произнёс.

Я глубоко выдыхаю, упираясь ладонями в плед, и заставляю себя подняться чуть выше, несмотря на протест тела. Усталость сидит глубоко. Не только из-за боя или исцеления. Из-за него. Из-за того, как он смотрел. Из-за той уверенности, с которой он заявил, что мир рухнет, если рухну я.

Абсолютный. Раздражающий. Тупоголовый. Упрямец.

Дверь распахивается, и в комнату входит Лира. Руки скрещены, на губах играет дразнящая улыбка.

— Я хотела оставить вас наедине, когда ты проснулась, — говорит она. — Но решила вмешаться, пока вы действительно не прирезали друг друга.

— Ты слышала крики, — я бросаю на неё хмурый взгляд.

— Их услышал весь хренов форпост, — она пожимает плечами.

— Значит, ты уже понимаешь, почему я злюсь, — я тяжело выдыхаю и провожу рукой по лицу.

Лира поднимает бровь и опускается в кресло, которое только что покинул Тэйн, будто оно принадлежит ей.

— Понимаю, — она вздыхает и косится на дверь. — Остальные тоже хотели зайти. Но… — её улыбка становится чуть кривой, чуть тёплой. — Обычно в покои военачальника никто не суётся, если не хочет остаться без конечности. Или без достоинства.

Она снова пожимает плечами.

— Я решила рискнуть.

Потом её голос становится мягче:

— Мы боялись, Амара. Все, — она наклоняется вперёд, локти упираются в колени, её взгляд остаётся спокойным и уверенным. — И да, ты богами проклятая идиотка.

— Что, прости? — я моргаю, сбитая с толку.

— Ты слышала.

Лира какое-то время просто смотрит на меня, не остаётся и следа её прежней усмешки.

— Ты думаешь, он хочет контролировать тебя, но ты заблуждаешься, — в её голосе нет ни тени насмешки. Он ровный, спокойный, уверенный. — Тэйн боится не за царство, Амара. Он боится потерять тебя.

Эти слова не звучат громко, но попадают точно в цель, как тонкий нож под рёбра.

Я открываю рот, но ничего не выходит, и закрываю его снова. Потому что… потому что я знала, что он переживает. Всегда знала. Но была так сосредоточена на том, чтобы доказать свою силу, свою способность справиться, что даже не взглянула на всё со стороны. Это осознание лишает меня дыхания.

Я сжимаю губы, глядя на мерцающий свет фонаря, бегающий по потолку, на тени, скользящие по деревянным балкам. Не знаю, что ответить. И впервые Лира не пытается заполнить тишину. Несмотря на всю её резкость, она просто позволяет мне перевести дух.

В её взгляде появляется мягкость — едва заметная, но настоящая.

Она смотрит прямо, не отводя глаз.

— Перестань всё время что-то доказывать.

— Что именно? — хмурюсь я.

Её голос остаётся спокойным, но в нём появляется твёрдость:

— Что ты заслуживаешь быть здесь. Что ты достаточно сильная, умелая, достойная. Мы знаем это, Амара. Мы всегда знали.

В какой-то момент сон накрывает меня полностью. Просыпаюсь от тихого скрипа сдвигаемого стула. Фонарь почти догорел, тени в комнате становятся глубже. Я шевелюсь, моргаю, пытаясь разогнать остатки сна. Тело ноет, но боль уже притупилась и не напоминает прежнее жжение.

Лиры рядом нет. На её месте у моей кровати сидит Вален. Он наблюдает за мной своим спокойным, внимательным взглядом.

— Хорошо, — произносит он. — Ты проснулась.

— Пока да, — я выдыхаю и провожу рукой по лицу.

Он коротко хмыкает, словно это его развлекает.

— Я хочу проверить, как продвигается исцеление.

Спорить бессмысленно. Я знаю, что он всё равно не позволит мне притворяться сильнее, чем я есть. Осторожно выпрямляюсь, морщась от боли. Вален не обладает мастерством целителей, но умеет работать с небольшими ранами и оценивать уже проведённое лечение.

Его руки зависают над моими рёбрами, магия мягко касается кожи, тёплая, ровная. Между его пальцами мерцает золотой свет. Через некоторое время он поднимает бровь.

— Ты на редкость тихая.

Я не отвечаю.

Он чуть склоняет голову, словно изучает не только мои раны, но и моё состояние.

— Это уже повод для беспокойства.

— Не надейся, что так будет всегда, — фыркаю я и закатываю глаза.

Он тихо смеётся, не настаивая дальше. По крайней мере, пока.

Я осторожно меняю положение, замираю, когда боль коротко пронзает рёбра. Сжимаю губы, колеблясь. Потом, прежде чем успеваю передумать, говорю:

— Вален… что ты знаешь о человеке, который может чувствовать чужую боль или чужие эмоции?

— Ты имеешь в виду узы? — спрашивает он, не поднимая взгляда.

Я напрягаюсь.

— Нет, не