Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

— Она лежит там, вся в крови, а ты опять говоришь загадками? Мне насрать на древние тайны. Если они не помогают ей прийти в себя — мне ничего из этого не нужно! Я хочу, чтобы она очнулась. Чтобы дышала.

Вален кивает. Спокойно. Слишком спокойно. Это спокойствие выворачивает меня наизнанку. Хочется разбить кулаком ближайшую стену. Я стискиваю зубы так сильно, что почти больно, подавляя желание сорваться. Это ничего не изменит.

Вален выдыхает.

— И она очнётся. Но ты спросил, что происходит. Я отвечаю.

Я смотрю на него, но не могу удержать взгляд. Злость растворяется. Остаётся только страх. Сырой. Тяжёлый. Дерущий грудь изнутри. Я упираюсь рукой в холодный камень стены, будто он должен держать меня на ногах.

— Просто скажи, когда она станет стабильной. Прошу, — слово режет горло.

— Ты узнаешь первым, — его голос становится ниже, твёрже.

Вален делает шаг ближе.

— Можно? — спрашивает он тихо.

Я едва заметно киваю.

Я знаю, что он хочет помочь.

Он подходит ближе и кладёт ладонь мне на спину, уверенно и спокойно. Такой опорой может быть только он. Мой наставник. Мой самый старый ориентир, тот, кто всегда возвращал меня к себе.

Я вспоминаю, как он удерживал меня после смерти матери. Как держал на ногах, когда отец начал угасать. Как вытянул меня из той пустоты, когда я не понимал, кем стал без них обоих. Я делаю вдох, позволяя этому касанию удерживать меня здесь, не дать разорвать грудь этим ужасным внутренним рывком. Крюк под рёбрами, рвущий, цепляющий — слегка ослабляет хватку.

Я чувствую его магию — Маренай — тихую, направленную. Она течёт вглубь, как ровный ветер перед бурей. Она не забирает страх, не уводит от паники, но даёт силы стоять. Резкий разрыв превращается в глухое, тянущее чувство. Нервы отступают, хотя боль в груди остаётся.

А страх — нет. Он только сильнее сжимается. Потому что она всё ещё без сознания.

Вален опускает руку, но не уходит. Я опираюсь спиной на стену и позволяю голове откинуться назад, на холодный камень. Лёд пробирается сквозь влажные волосы, но я не двигаюсь.

Острая боль стихает и остаётся ровная, въедливая тяжесть под рёбрами. Как зацепившаяся нить, которую не вытащить. Связь, которую я не выбирал.

Что бы это ни было… оно уходит слишком глубоко — древнее, спрятанное, просыпающееся. И я не понимаю, чем это обернётся.

Для неё.

Для меня.

Для того, что живёт в моей крови.

Я всю жизнь давил это, прятал, держал под строгим контролем. Каждый вдох, каждое движение, вся дисциплина — лишь бы не дать этому вырваться.

Но эта связь, эта привязка, вдруг сорвёт печать? Потечёт к ней?

Что, если это причинит ей вред?

Я сжимаю глаза, кулаки упираются в бёдра, пальцы дрожат.

Боги. Если это ранит её…

Если из-за меня она…

Я не позволяю себе закончить эту мысль. Просто дышу. Медленно. С трудом. Запах крови всё ещё висит в воздухе.

Вален, кажется, чувствует, как меня снова уводит в пропасть, потому что через мгновение его ладонь снова ложится мне на плечо. Твёрдо. Надёжно.

Я поворачиваю голову.

— Тэйн? — тихо спрашивает он, голос низкий, уверенный. Серебристо-голубые глаза внимательно вглядываются в мои. — Что с тобой?

Я отворачиваюсь. Не могу ответить. Не назвать настоящую причину. Не ту правду, что царапает под кожей и рвётся наружу. Никто об этом не должен знать. Даже Вален. То, что течёт в моей крови, должно остаться глубоко закопанным, запертым, надёжно запечатанным. Я найду способ не позволить этому дотронуться до неё.

Обязан.

Я держал это под контролем столько лет. Годы тишины, самодисциплины, постоянного баланса на грани, без единого срыва. Смогу и дальше.

Ради неё.

Поэтому я говорю ему другую правду. Ту, которую могу произнести вслух. Я медленно выдыхаю, чувствуя, как слова с усилием срываются с языка, шершавые и грубые.

— Вален, я влюбился в неё, — замолкаю на мгновение, признание падает между нами тяжёлым камнем. — Я правда старался… — сглатываю, голос становится тоньше. — Правда старался этого не допустить, — я чуть пожимаю плечами, но в этом жесте нет лёгкости. В нём только усталое принятие, словно я с самого начала знал, что эта война уже проиграна.

Вален не отвечает сразу. Он просто смотрит. И на этот раз в его молчании нет ни намёка на нотацию, ни готового вывода, который он вот-вот озвучит.

Потом мягко говорит:

— Вряд ли у вас когда-нибудь могло получиться всё просто, верно?

— Со мной вообще ничего простым не бывает, — я усмехаюсь, коротко и горько.

Он снова смотрит на Амару. Её дыхание стало ровнее, лицо немного окрасилось жизнью. Но она по-прежнему без сознания, слишком хрупкая, и мне тяжело на это смотреть.

Голос Валена становится тише:

— Любовь никогда не бывает слабостью, Тэйн. А вот делать вид, что ты этого не чувствуешь, — именно это разорвёт тебя изнутри.

Я не отвечаю. Потому что это уже происходит.

И всё равно не могу сказать ему, почему.

АМАРА

Боль.

Не резкая и не жгучая, а тянущая и глубокая. Тяжёлое, ноющее чувство под рёбрами, пульсирующее, скользящее вдоль позвоночника и вытаскивающее меня из сна. Не та боль, что предупреждает о новой ране. А та, что остаётся после исцеления. Я шевелюсь, морщусь, тело кажется одновременно невесомым и налитым свинцом.

Воздух пахнет иначе. Не чистотой лазарета, не сыроватым дымом коридоров форпоста. Здесь теплее. Знакомо. Дым, металл. И под всем этим отчётливо чувствуется Тэйн.

Я не в казармах. Глаза лениво приоткрываются, по краям всё ещё плывёт, мысли тянутся медленно. Меня встречает полумрак. Мягкий свет единственного фонаря тянет по стенам длинные тени, выхватывает потолочные балки из тёмного дерева. В воздухе едва держится запах догорающих углей.

Чья-то личная комната.

Комната Тэйна.

Я пытаюсь подняться на локти, но стоит сделать движение, как под рёбрами словно ножом прорезает глубокая боль. Стон срывается почти беззвучно. Рядом по полу скребёт ножка стула.

И он уже рядом.

Тэйн появляется в поле зрения так, будто не отводил взгляда ни на миг. Опускается на колено возле кровати, тыльной стороной ладони касается моего виска, убирая волосы с лица. Жест осторожный, бережный, словно он боится, что я рассыплюсь от одного неверного прикосновения. Потом он берёт мою руку. Уверенно, по-настоящему. Его большой палец проводит по костяшкам и лишь потом сжимает мою ладонь крепче.

Он выглядит выжатым до предела. Как человек, который не сомкнул глаз. Челюсть напряжена, лицо