Сказание первое: Клич Ворона - Алина Белова

— Я, Га'кеон, Первый янгул и хан белого клана, клянусь в верности моему шаттару, обещаю хранить его самого и его драгоценную жену. Если конь моего шаттара падёт в бою, я отдам ему своего. Если шаттар мой окажется безоружен, я брошу ему своё копьё. Если шаттар мой погибнет из-за моей неосторожности, я немедля покончу с собой, потому что недостоин жить янгул, не сумевший защитить своего господина.

С этими словами Га'кеон привязал белую ленточку к уздечке Победоносного и, поклонившись Алаку, отступил назад. Остальные янгулы повторили то же самое, и лишь когда все они встали напротив своего нового шаттара, Таодан взял из рук Югена боевой рог шиттарийских воинов и продул в него три раза, объявляя о том, что он теперь великий хан, и кочевое войско подчиняется ему, как богу своему и хозяину.

Лишь после этого Алак перевёл взгляд на шатёр и заметил улыбку Аньюн. Девушка улыбалась, широко и совершенно искренне, и сердце от этого в груди Таодана бешено заколотилось. Мать говорила ему, что её бросало в жар и холод, в страх и ярость, когда она впервые встретила Марвина, его отца. Это была любовь с первого взгляда, невероятная страсть и неутолимое желание. Алак не испытывал этого, но его с невероятной силой тянуло к этому прекрасному цветку, дикому и непокорному, выращенному в пустыне вопреки палящему солнцу, неумолимому зною и засухе. Молодой Ворон всем сердцем ощущал, что всё это и есть та самая любовь, о которой говорила ему Эвлин. Он был по уши влюблён в змеиную княжну, как безумный мальчишка был готов исполнить каждое её желание, лишь бы снова и снова видеть эту прекрасную лучезарную улыбку на её лице. Вот и сейчас Алак широко улыбнулся в ответ своей молодой жене, чувствуя, как земля буквально уходит у него из-под ног от всех этих эмоций, захлестнувших его с головой. К реальности его вернул лишь громкий восторженный крик Грозохвоста, и юноша, рассмеявшись, соскочил с Победоносного.

— Поздравляю, мой шаттар, — прошептала Аньюн, когда юноша приблизился к ней. Её глаза изумлённо распахнулись, когда Таодан, резко наклонившись, поцеловал её. Откуда-то донёсся одобрительный гогот, но Ворон даже не обратил на это внимания и осторожно приобнял свою невесту — теперь уже молодую жену — за изящную, словно у змеи, талию.

Едва церемония закончилась, начался праздник. Прямо в поле был дан торжественный обед по случаю свадьбы, и фабарские воины вместе с шиттариями праздновали до самого утра, уже даже тогда, когда молодожёны вдруг исчезли. Появились они лишь под утро, совершенно свежие, добрые и смущённые, как маленькие дети. Празднование и пиры в открытом поле продолжались четыре дня и три ночи и закончились, только когда еды и выпивки не осталось совсем. Тогда прибывшие из дальних уголков Фабара гости заспешили по своим домам. А Алак, вместе со своим войском, остался в Биарге, ожидать следующего сражения и будущего похода в Елес. Юноше ещё многое предстояло сделать, и он понимал, что прежде чем вести шиттариев в земли Рысей, необходимо завоевать уважение и почтение этих непокорных кланов. Убитая на церемонии змея была только началом долгого и трудного пути, на который ступил молодой Ворон.

За окном падал лёгкий снег — столь непривычный для апреля, каким привыкла видеть его Селека. В Западном порту весна наступала рано и обычно сопровождалась обилием дождей, ветром с моря и свежестью, от которой даже дышалось легче. Здесь же, на Медвежьем плато, люди будто никогда не видели голой земли, укрытой травой. Для них снег был совершенно привычной вещью, неотъемлемой частью их жизни. Даже дожди, весной приходившие с юга, превращались в ледяные, и холодные капли, едва достигнув земли, тут же обращались в ледышки. Северяне считали это самой страшной стихией — лёд после таких ливней покрывал всё: деревья, крыши домов, землю. По дорогам становилось невозможно ни пройти пешком, ни проехать верхом или на телеге. К тому же, нередко путников такие дожди заставали прямо в пути, и на следующее утро охотники находили их замёрзшие тела, обращённые ледяной коркой в безмолвные статуи.

Но всё же весной солнце будто грело немного сильнее и, казалось, даже светило ярче. Снега становилось меньше, и когда Селека выходила из медвежьего поместья на свежий воздух, то уже не проваливалась в сугробы по самое колено.

Одежда, которую Селеке одолжила Хильда, оказалась хрупкой западной княжне немного велика. Гвайр только сейчас заметила, что у северянки и руки были крепче, и плечи шире. Но даже при всём при этом молодая волчья княгиня была мельче, чем Тэйхир. Селека рядом с этой грозной воительницей вообще ощущала себя карликом. Да и всё здесь, на севере, казалось молодой княжне Леопардов слишком большим. Могучие ели и сосны простирались к самым небесам, словно пытаясь собрать как можно больше редкого солнечного тепла, горы острыми зубьями впивались в облака. Но больше всего молодую воительницу манили очертания «Светлейшего». Эта огромная скала была самой высокой точкой во всём Сангенуме, и даже древним потухшим вулканам в Нагорье Рока невозможно было сравниться с этим великаном. Одного только взгляда на Аурхуут было достаточно, чтобы почувствовать на себе чьё-то пристальное внимание. Селека ощущала его и знала, что там, за тёмной неприступной стеной елей и сосен, за скалами и обратившимися в лёд горными реками скрывался сам Свет. Его присутствие было заметно здесь невооружённым взглядом — иначе почему волколаки на Медвежьем плато теряли свою силу с появлением первых лучей солнца, а на Западе нет?

Возникшая словно из тени Аррага захлопнула ставни. Селека, очнувшись от раздумий, удивлённо посмотрела на волчью ведьму.

— Я просила закрывать окна утром, — пробормотала волчица и вновь вернулась в своё привычное кресло.

— Прости.

Этой странной женщине никогда не нравился солнечный свет, и она старалась создать темноту и мрак везде, где это было возможно. В комнате, в которой сидели девушки, ещё оставались гореть жаровни, но пламени Аррага не боялась. Наоборот, она держалась к нему как можно ближе и очарованно смотрела на танцующие языки пламени.

Тяжело вздохнув, Селека вновь перевела взгляд на лежавшую на её коленях тряпочку и продела нитку в иголку. Сидевшая рядом Хильда мурлыкала себе под нос какую-то мелодию и продолжала невозмутимо вышивать даже тогда, когда Аррага захлопнула последнее окно в комнате и скользнула к стоявшей посреди зала жаровне. Волчья княгиня выглядела счастливой в последнее время и довольно часто с улыбкой поглаживала свой большой живот. Ей оставалось ждать около месяца — Хильда говорила, что забеременела почти сразу после свадьбы, в начале осени, ещё до отъезда Кольгрима. И часто жалела, что не успела рассказать об этом своему мужу. Он наверняка был бы рад услышать это. Поначалу Селека не понимала, что волчья княгиня делала здесь, на Медвежьем плато. У неё был теперь новый дом, в Риверге. Она должна была вернуться к Мартину Улвиру, брату Кольгрима, и его молодой жене Анне.