Халатная жизнь - Зоя Борисовна Богуславская

когда соперником Примакова стал малоизвестный стране политик Владимир Путин, бесспорным фаворитом был Примаков. Но тут Общественное российское телевидение, главный телеканал страны, развернуло мощную антипримаковскую кампанию. Лужков и Примаков не выдержали и сошли с дистанции.

Теперь легко представить, каково же было мое удивление, когда я узнала, что Евгений Максимович Примаков стал не только кандидатом на премию «Триумф-наука», но и лауреатом.

С Евгением Максимовичем мы встречались в доме Левона Бадаляна, врача, который реанимировал Высоцкого, который так много помогал Андрею во время болезни. Мы все находились у постели супруги Примакова в ее последние часы. Но никаких особо близких отношений не было, я не разделяла его общественно-политические взгляды. В то же время мне было все равно, каких взглядов придерживаются мои близкие – политика нас не разделяла.

Но Березовский другой человек. И потому я его спросила:

– Борис Абрамович, как же вы пережили, что жюри оплачиваемой вами премии «Триумф-наука» объявляет лауреатом вашего главного политического противника, даже врага, потому что столько грязи было вылито взаимно – у вас же была вражда кровавая? И как это жюри так проголосовало?

– Как? Тайным голосованием. И я тоже голосовал за него.

– Как это в вас совмещается?

– Неужели ты не понимаешь? – удивился Березовский. – Наоборот, это говорит о моей объективности. Все знают, что мы враги, жестокая была борьба. Но он достоин премии и как ученый, и как деятель. Это не имеет отношения к нашей личной вражде.

Еще был случай… Я приехала в Париж по делам, встретилась, как обычно, с Машей Розановой. Она уже была вдовой, Андрей Синявский умер. Маша очень яркий человек, она всегда была для меня эталоном верности себе, убежденности. Мы знакомы с давних лет, когда они еще жили в СССР, когда Андрея Синявского и Юлия Даниэля приговорили к семи и пяти годам лагерей за то, что печатали за рубежом (под псевдонимами) свои литературные произведения, как сказано было в обвинении: «порочащие советский государственный и общественный строй».

Я была в числе писателей, художников, артистов, режиссеров, которые подписали письмо-ходатайство об их освобождении («Письмо 62-х»), но увы…

В 1973 году Мария и Андрей Синявский уехали за границу. И я, будучи в Париже, всегда считала необходимым позвонить Маше, встретиться, поговорить. В этот раз, как только я пришла, она буквально с порога, со свойственной ей страстью, экзальтацией начала:

– Скажи, как вы могли дать премию «Триумф» Татьяне Толстой?

– А что случилось? Замечательный писатель, стилист.

– Ну и что?

– Как «ну и что»? – удивилась я. – Ты читала «На золотом крыльце сидели»?

– Ну, посмотрела, может быть, даже и читала. Ну и что? Но как же можно было ей давать премию Березовского, когда она на всех углах со страшной силой поносит Березовского?!

– Первый раз слышу. Но даже если Березовский это знает, то никак не показал. А в решения жюри он никогда не вмешивается, не судит, не опровергает, вообще никогда ничего не говорит. А только «чудесно» и «потрясающе», и приветствует лауреатов на вручении премий, вот и все.

– Как странно…

– Хорошо, Маша. Значит, на всех углах поносит… Но Таня Толстая могла отказаться от премии. Я не заметила, чтобы она не взяла эти пятьдесят тысяч долларов.

Маша только пожала плечами.

С Татьяной Толстой я съела ну не пуд соли, но, во всяком случае, граммов двести. Понимала, как в ней соседствует потомственная графиня с абсолютно просоветским человеком. Такое есть во многих.

Возьмем тот же Фонд соотечественников в Париже. Люди, которые когда-то были властью ущемлены, теперь становятся абсолютными охранителями. Может, это такая ностальгическая форма, выливающаяся в поощрение всего, что сейчас происходит. Они самые большие патриоты. Даже когда вопиющая несправедливость, они ее оправдывают, объясняют, придают ей положительный смысл. Вот в Тане тоже это есть. Но между личной жизнью, образом жизни, общественно-политическими взглядами и талантом, тем, что создает талантливый человек, пролегает иногда такая пропасть, что это даже не поддается воображению и осмыслению.

В общем, как писал Юрий Олеша, есть список благодеяний и есть список злодеяний.

Были в жизни Бориса поступки, которые нельзя даже нормальными категориями характеризовать, категориями порядочности, интеллигентности, – у него были свои установки. Кстати, внешне при этом вел он себя абсолютно интеллигентно, как говорится, с ног до головы интеллигент. Это шло, наверное, от его мамы, Анны Александровны, мудрого, доброго, деликатного человека. Во многих интервью на вопрос, кого из женщин вы любите, Борис всегда отвечал: единственная женщина, которую он любит, боготворит, главная женщина его жизни – это его мама.

Конечно, Анне Александровне выпала нелегкая роль главы семейства, в котором ее невестки враждовали, ее внуки, дети Гали Бешаровой и Лены Горбуновой, во время похорон Бориса не подошли друг к другу, разошлись после в разные стороны. Сам Борис никогда не позволял себе ни одного высказывания в адрес своих жен, возлюбленных.

И в то же время его отношение к женщинам было двойственным. Каким-то образом интеллигентность, благородство сочетались в нем с тем, что он не воспринимал женщин как интеллектуальных индивидуумов, скажем так. Много раз мне говорил, что женщина не может быть хорошим политиком. Я приводила в пример Маргарет Тэтчер, Ангелу Меркель, но он только отмахивался.

Он считал, что это существа, приспособленные совершенно к другим занятиям в жизни, и обладают другим мироощущением, чем мужчины. Я не слышала, чтобы он когда-либо признал в какой-либо женщине ее высокие деловые качества. В то же время его телевизионную империю возглавляла женщина – недавно ушедшая из жизни Ксения Пономарева. Генеральный директор Общественного российского телевидения, Первого канала – это не шуточки.

Про себя я не могу говорить. У нас были особые отношения, я всегда высказывала ему в глаза все, что думаю по тем или иным поводам, включая и его поступки, выступления в прессе. Наверно, тут сказывалась и разница в возрасте.

* * *

Мы с Андреем летели в Эмираты. На четвертом часу путешествия, перед посадкой, меня начало тошнить, начались судороги, конвульсии. Из аэропорта нас на «скорой помощи» повезли в госпиталь.

Меня привезли, откачивали, выкачивали, констатировали сильнейшее отравление. Видимо, креветки оказались подпорченными. А морепродукты очень опасны, если с ними что-то не так, они выделяют сильный яд.

Выяснилось, что я должна в этом госпитале пролежать как минимум семь дней.

Мы в панике начали звонить Ирине, ближайшей помощнице Березовского.

Это удивительная женщина. Мы с ней часто встречались по делам «Триумфа», она прекрасно разбиралась в искусстве, не пропускала ни одного концерта в Москве, ни одной Театральной премьеры. И вообще, всей благотворительностью занималась она, все добрые дела от имени и по поручению Бориса вершила она.

Она обожала своего шефа, и Березовский ее очень ценил.

Итак, позвонили мы