Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Короче говоря, поехал с родителями на дачу.

Но я всё время думал о Кире. Я решил привезти ей грибов. Решение это пришло, когда я гулял по лесу. В траве торчали вполне приятные грибы. Крепкие молодые сыроежки, бархатные подберезовики, красивые подосиновики и даже, может быть, пара-тройка боровичков. У меня с собой не было никакой сумки, но я был в кепке.

Я обожал кепки. У меня их было много – в иные годы больше дюжины. Шоферская с лакированным козырьком. Брезентовая “тельмановка”. Пара “ленинок” из драпа. Три “деголлевки”, то есть почти каскетки, их я любил больше всего. И несколько без особого фасона, но тоже замечательные: твидовые, шерстяные, суконные и даже льняные.

В тот раз на мне была чудесная вельветовая кепка, которую папа привез из Варшавы. Сделанная каким-то, как тогда выражались, частником. На этикетке была вышита его фамилия – Хенрик Бакалаврский. Смешная фамилия, правда? И адрес – Хмельна, 8. Папа рассказывал, а потом я где-то еще читал, что Хмельна была улицей маленьких частных лавочек, которые, в отличие от СССР, свободно существовали в социалистической Польше.

Я набил эту кепку грибами, отнес домой. В воскресенье утром мы приехали в Москву, и я позвонил Кире, спросил, что она делает сегодня. Она сказала, что собралась идти в Иностранку, то есть в Библиотеку иностранной литературы, готовить курсовую. Днем я поехал в Иностранку, уложив эту кепку, набитую грибами, в портфель. Я обошел, а потом оббегал все читальные залы, все холлы и курилки тоже – по нескольку раз. Киры там не было. В гардеробе я издалека рассматривал стеллажи, куда гардеробщики ставили портфели читателей. Мне казалось, что я вижу ее портфель, я его помнил – большой, типа “саквояж”, темно-вишневого цвета. Снова и снова я ходил по всем этажам, и мне всё время казалось, что она только что вышла в отдел каталогов или на лестницу, вот она стоит за стеллажом, вот она перешла из зала из зал, и поэтому я просто случайно не могу ее поймать, а так она здесь. Я носился по Иностранке долго, часа два. Мне всё время хотелось позвонить ей домой и понять, где она на самом деле, но я почему-то боялся – потому что надеялся. Ближе к вечеру я пошел домой и по дороге позвонил ей из автомата. “Привет, привет. Ты уже дома?” – “Дома, дома, – сказала она. – Я в Иностранку не поехала, потому что догадалась, что ты туда притащишься”. Какая прелестная откровенность. Однако назавтра уже на факультете я все-таки передал ей эти грибы, тем более что они, проведя две ночи в холодильнике, были еще хоть куда.

Грибы в кепке. Сплошной фрейдизм!

После этого приключения кепка, как сказала бы моя бабушка, совсем потеряла вид. Стирка не помогла, скорее наоборот. Пришлось ее выбрасывать. А через много-много лет я оказался в Варшаве, нашел улицу под названием Хмельна, но в доме номер восемь уже не было лавочки Хенрика Бакалаврского.

Но эта милая лирическая история совсем не отменяет того, что я был, в общем и целом, нехорошим человеком. Да и в частностях тоже.

Смотрите сами.

* * *

Нехорошесть моя в первую очередь заключается в том, что я был слишком сосредоточен на себе, дорогом-любимом. Я внимательно наблюдал за собственными переживаниями, я был чувствителен и обидчив, я помнил нанесенные оскорбления, пережитые унижения, да и просто любые недовольства, испытанные мною. Замечал всё. Тут мне что-то недодали, там – не оказали достаточно внимания и уважения, не позвонили, опоздали на свидание, внезапно отказались прийти в гости, обещали и не сделали, и так далее, и так далее, и так далее – список здесь может быть долгим. Всё это я копил, перебирал, раскладывал на кучки, сортировал и пересортировывал, сдувал пыль и любовался всеми этими обидами…

* * *

…Потом, лет этак через сорок-пятьдесят, весь этот обидный каталог превратился в склад сюжетов для моих рассказов…

* * *

…Ив сердце своем – стыдно признаться! – желал всяческих несчастий тому, кто эти обиды мне нанес. Хотя на практике я вовсе не был мстителем. Почти все мои обиды оказывались неотомщенными, а обидчики – безнаказанными. Но приходится признаться: не потому, что я вдруг их прощал или забывал дурное, а просто потому, что у меня не было никакой реальной возможности отомстить или хотя бы навредить. Тем более что в большинстве случаев нанесенные мне обиды были скорее моральными, чем вещественными. А как ответишь на моральную обиду? Тоже “морально обидеть”? Как глупо.

Но не это главное. Главное – я был невероятно чувствительным к тому, как ко мне относятся люди. Друзья, приятели, просто знакомые. Но в первую очередь – девушки, женщины, возлюбленные. Иногда я обижался и затаивал обиду. Иногда возмущался и уходил, хлопнув дверью. Иногда пускался в длинные выматывающие душу выяснения отношений – “а вот что ты имела в виду, когда сказала…”, – и так часа на три. Бывало, что все эти три случая относились к одной и той же девушке. Я мог и затаить обиду, и уйти, и отказываться встречаться, а потом долго и нудно, а отчасти и садистически, выяснять отношения. Я всегда чувствовал, когда ко мне отнеслись плохо или недостаточно хорошо. От случайной небрежности до циничной умышленной измены.

Но странное дело – а может быть, наоборот, ничего странного – я сам обижал, обманывал и главное, расставался, бросал с легкостью необыкновенной, совершенно не задумываясь, то есть на самом деле не чувствуя того, что другой человек – иногда друг-приятель мужского пола, но в особенности девушка, женщина, возлюбленная – может так же или даже еще сильнее переживать обиду, гнев, разочарование, бессильную злость, убийственное чувство несправедливости и незаслуженности того, как с ней поступают. Что ее бросают – не хлопая дверью, не кидая обидные слова в лицо или не улыбаясь криво и смущенно (“но мы останемся друзьями, правда?”) – а просто переставая звонить. Исчезая. Стушевываясь, как писал классик, – в первоначальном смысле этого слова.

Только теперь начинаешь что-то понимать. Но теперь уже без толку. А если бы я понимал это раньше, если бы я мог хоть отчасти ощутить ту горечь брошенности, которую чувствовала женщина… Да что значит “ощутить”? Просто понять, просто поделиться с ней своим ощущением – не вслух, а в сердце, разумеется, – понять, что она сейчас чувствует то же, что я чувствовал ну, например, месяц назад совершенно по другому поводу, но совершенно так же.

Наверное, я был бы совсем другим человеком.