Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

кто забыл, это веревка с деревяшкой, прикрепленная к толстой ветке, простертой над водой. Взяв эту веревку за деревяшку, можно разбежаться, раскачаться, вылететь метра на три в реку, отпустить руки и плюхнуться в воду. Но самое главное – мы достали сухого вина! В тогдашнем Пирятине это была почти неразрешимая задача. Была водка, были разные настойки и наливки и, конечно, вино под названием “Белое крепкое”. “Розовое крепкое” встречалось тоже. Ну и, разумеется, портвейны “Агдам” и “777”. А вот сухого не было совсем. Я извел Гасю и ее друзей: “Хочу сухого вина!” И вот наконец Света пришла к нам, держа в руках желанную бутылку. Там было написано просто – “Вино сухое. Крепость 10–12 градусов”. Под это дело решили сплавать на далекий остров, попрыгать на тарзанке и попить легкого вина.

Река Удай была очень спокойная, почти как река Арар в знаменитом описании Юлия Цезаря: “ita ut oculis, in utram partem fluat, iudicari non possit” (так что глазами невозможно увидеть, в какую сторону течет). Поэтому плыть что туда, что обратно было очень легко.

Приплыли. Вино оказалось совершенно кошмарным. То есть это, подозреваю, было вовсе не вино, а какая-то чуть-чуть подкрашенная виноградным соком водичка, в которую было влито немного спирта из расчета 120 граммов на литр, чтобы как раз и получились те самые десять с чем-то градусов. Пить совершенно невозможно. Но бутылка была одна, а нас трое – справились. Купались, хохотали, потом лежали на тяжелых плахтах. Было жарко и дремотно. Вдруг Гася сказала мне на ухо: “Давай, пока Светка спит (а она действительно спала), тихонько что-нибудь поделаем. А то утром мы же ничего не делали”. – “Прямо вот тут?” – спросил я. “Ну или пойдем вот туда в камыши”, – сказала Гася, слегка раздосадованная тем, что я задаю лишние вопросы, а не набрасываюсь на нее сразу. Но как только я пошевелился, Светка повернулась в нашу сторону, приподнялась на локте и захохотала: “Ой, какие вы! Так я ж всё слышала, как вы шептались. Давайте, я отвернусь”. – “В другой раз!” – недовольно захохотала Гася, посверкивая глазами то на меня, то на Светку. Не знаю, что у нее было в голове.

* * *

Так что подготовка к экзаменам шла туго. Я, наверное, за полмесяца едва успел дойти до татаро-монгольского нашествия, а ведь впереди было иго, централизация, Иван Грозный, Смута… Страшное дело. Теперь я думаю, что, может быть, хорошо, что меня не пустили в аспирантуру, не подписали характеристику. Теперь я думаю, что на экзаменах я просто бы опозорился. Кстати говоря, мой друг Миша Бибиков, который все-таки поступил в аспирантуру, рассказал, что самым ужасным был экзамен по истории КПСС. “Какой-то тип, – рассказывал Миша, – слушал меня, не говоря ни слова, представляешь, сволочь какая. Обычно ведь экзаменатор как-то реагирует. Вопросы задает, кивает, улыбается, хмыкает, хотя бы морщится! А этот сидит с непроницаемой рожей. Я говорю, а он молчит, я говорю, а он молчит. А потом говорит: «Всё, хватит, три балла»”. С таким экзаменатором я бы, наверное, и на кол не наговорил. Я всегда сдавал (или ухитрялся сдавать) экзамены в диалоге с преподавателем. Иначе я просто не умел.

* * *

Летом 1973 года Брежнев приехал в Киев вручать Украине орден Дружбы народов. Мы с Гасей как раз были в Пирятине и слушали его речь, лежа на нашей огромной двуспальной пружинной кровати.

В своей яркой содержательной речи он, в частности, сказал (цитирую по памяти): “Мы привыкли думать, что у нас в СССР многое бесплатно. Образование, жилье, здравоохранение. Дорогие товарищи, на самом деле это не так. Всё, что мы считаем бесплатным, на самом деле оплачено трудом советских людей”. Но интересное дело! Люди, которым я пытался объяснять, что вот, мол, даже сам Брежнев признал – нет ничего бесплатного, это вы сами себе заработали! – увы, эти люди отвечали: “Да ты чё, кого слушаешь, да Ленька дурак, вообще!” – “А откуда же берутся деньги на школы и больницы?” – спрашивал я. “Как откуда? Государство дает!” – “Любит народ сосать сиську!” – возмущенно думал я, но тут же отвлекался от политики на что-то земное и приятное.

* * *

В городском саду – прямо как в одноименной песне – играл духовой оркестр, вход на танцы – тридцать копеек. Но сад был маленький, забор совсем низкий, слышно было прекрасно, поэтому молодые люди танцевали на небольшой площадке перед входом. Это называлось “ходить под танцы”. А “ходили на танцы”, то есть платили деньги за вход, – уже какие-то совсем конченые снобы, народ их не понимал.

Там был парень, точнее, молодой мужик (жена и двое детей), каменщик, который никак не мог построить дом для себя. Но не потому, что некогда, а потому, что это должен быть какой-то особенный дом, из наилучшего кирпича. А где ж его достать? А из барахла строить свой дом не хочется. Что-то киплинговское: “Каменщик был и Король я – и, знанье свое ценя, как Мастер, решил построить Дворец, достойный меня”. Очень хорошо мы с ним выпивали, я слушал его рассказы о кладке и разрустовке.

* * *

Потом мы с Гасей решили съездить в Киев – в гости к Тасе, к подруге, которая в Москве плакала из-за убежавшего кавалера. По дороге заехали в город Переяслав (тогда он назывался Переяслав-Хмельницкий). Там было много музеев: древний храм Х века, археологический музей, особый музей Григория Сковороды, дом-музей известного архитектора Заболотного. У него было хобби – делать ножи, спрятанные в тростях. На первый взгляд – просто тросточка. “А потом вжик! – и кинжал на полметра, синеватого булата, острый как бритва!” – экскурсовод показывал и рассказывал с наслаждением. Но какой-то экскурсант строго сказал, что это надо убрать с выставки: “Искажает образ советского архитектора”.

Еще был обширный этнографический музей-заповедник. Целая деревня, совершенно пустая. Жарко. Мельницы с застывшими крыльями. Частоколы с надетыми на жерди глиняными горшками. В беленых хатах – половички, лавки, застеленные плахтами, иконы, рушники и ни одного человека. Мы поцеловались. Целуясь, сели на лавку. Нам не хватило решимости продолжить. Вокруг не было никого, жаркая июльская тишина. Но все равно – а вдруг кто-то придет? “О! – думаю я сейчас, – какое наслаждение жить без видеокамер!”

* * *

На закате мы бежали к пристани по длинной дамбе, которая называлась “Днiпробуд”, то есть “Днепрострой”. У нас был план – сесть на пароход до Киева, чтобы увидеть рассвет над Днепром.

Гася