Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

тому времени у меня уже немножко напряглись отношения с Марией Максимовной, Гасиной мамой. Понятно почему. Марии Максимовне не терпелось выдать Гасю замуж, поскольку в анамнезе уже был развод и несколько неудачных, говоря по-нынешнему, бойфрендов – как их тогда называли? Кавалеров, ухажеров, женихов? С одной стороны я, конечно, понимал Марию Максимовну. Дочери уже двадцать три, пора бы. Но с другой стороны, Гася была прилежной и беззаветной помощницей своей мамы, особенно в том, что касалось ухода за бедным больным Славиком. А Славик для Марии Максимовны был чем-то священным. Я не знаю, как бы она справилась без Гаси. Впрочем, как-то, наверное, справлялась, потому что (забегая вперед) Гася потом два или три раза выходила замуж, жила своим домом, и мама со Славиком не погибли без ее помощи. Но сейчас, в тот год, о котором я пишу, Гася безропотно делила все тяготы домашней работы. В этом смысле Гася, конечно, могла вызывать только восхищение. Она работала у себя в ВДШ, она сочиняла что-то вроде диссертации, она переводила стихи, дома она постоянно мыла, чистила, готовила и пылесосила, стирала и гладила и при этом всегда была стройна, свежа, красиво одета, сексапильна – в общем, обворожительна.

Но я чувствовал, что начал сильно раздражать Марию Максимовну. Мало того, что она иногда говорила обо мне в третьем лице типа “твой любовник”, – она задавала мне странные вопросы о моей национальности: вот никак, говорила, не пойму, кто вы на самом деле, русский или еврей. Очевидно, это ее чуточку заботило.

Бывало и вовсе смешно. Однажды мы втроем сидели в саду под деревьями, Гася вытянула босую ногу и положила мне на колени. И в ходе разговора, когда Гася сказала что-то, как мне показалось, отменно правильное или остроумное, я улыбнулся, взял ее за пяточку и поцеловал в подъем. Мария Максимовна вдруг закричала: “Что вы делаете? Нельзя целовать ноги! Ноги не целуют!” Я спросил: “Почему?” Она на секунду замолчала, а потом сказала: “Это унижение. Мужчина не должен унижаться”. Но я ответил: “Мария Максимовна, а разве вам не приятно, что мужчина преклоняется перед вашей прекрасной дочерью, тем более что для меня это не унижение, а чистая сладость”. – “Почему сладость?” – не поняла она. “Потому что я обожаю Гасечку”. – “Все равно нельзя! – закричала она. – Все равно это пошло, это непристойно. А если так обожаете, когда же вы наконец женитесь на своей обожаемой?” И очевидно, зная, что я как-нибудь остроумно отговорюсь, встала и пошла в дом. “Не обращай внимания, – сказала Гася. – Мама на самом деле очень хорошая”. – “Да, – сказал я. – Конечно, очень”. – “Она и к тебе очень хорошо относится”, – немного напряженно сказала Гася. “Верю, – сказал я, – точнее, прекрасно знаю”.

Потом, когда мы с Гасей уже расстались, я, кажется, понял, в чем дело. Бедная Мария Максимовна получила своего рода бумеранг отношений со своей матерью. Я уже рассказывал, что мама Марии Максимовны, то есть Гасина бабушка, была ошарашена и возмущена тем фактом, что мужчина старше нее женился на ее дочери. А мы с Гасей просто допекли ее маму своей любовью. Особенно в Пирятине. В Москве мы “делали это” в основном по ночам, а днем Гася была на работе или что-то мыла-чистила-стирала-гладила – а если и днем, то в те моменты, когда Мария Максимовна со Славочкой ездили на дачу. А здесь, в Пирятине, все были друг у друга на голове, а мы любили друг друга и вечером, перед сном, и утром, когда Мария Максимовна ходила с чайниками и чашками мимо нашей двери. Так и хочется подпустить штампованную фразу “Теща гремела посудой на кухне” – и далее: “В распахнутое низкое окно лезли мальвы, глядя на нас своими лиловыми глазами”, – всё, простите, больше не буду. А главное, днем, перед обедом или после обеда, а иногда в то время, которое в народе зовется полдником, то есть примерно в четыре часа дня, мы с Гасей вдруг срывались с места и бежали в нашу комнату, сопровождаемые равнодушным взглядом Славочки и ехидным хмыканьем Марии Максимовны.

Комната была большая, угловая, с двумя низкими окнами на две стороны, а посередине стояла роскошная двуспальная пружинная кровать со звонкой панцирной сеткой, которая сообщала о том, что здесь происходит, не только дому, но и саду: окно, в которое лезли мальвы, было открыто. Да и мы сами, честно говоря, на горло себе не наступали. Наверное, Марию Максимовну это просто доканывало.

Но это я стал понимать только через несколько лет. А тогда я просто удивлялся: ну что она ко мне цепляется, чем она, собственно говоря, недовольна. Тем более что я помогаю Гасе мыть посуду, послушно выношу проветривать на солнце посылочные ящики и поправляю на Славочке съехавшую на бок соломенную шляпу. Чистое золото, а не парень! Чего ей надо? А ей, наверное, был нужен настоящий зять.

* * *

В Киеве мы минут на десять вдруг остались с Тасей наедине. Тасины родители уехали на дачу, освободив нам квартиру.

Гася выбежала в магазин. “Ну и как ты там живешь?” – спросила Тася. Мы с ней были на “ты”. Я вздохнул и махнул рукой. Тася кивнула: “Мама была у Марии Максимовны месяц назад, говорила, что там в доме ужас полнейший. Какие-то кучи барахла по всему дому. Мама ей говорит: «Машенька, давай разгребем, давай ненужное выбросим», – а она не соглашается. По-моему, она уже давно слегка…” – и Тася замолчала, чтобы не сказать невозможное слово. “Да, – сказал я. – По-моему, тоже”. “Бедный, – проговорила Тася, прямо и долго глядя мне в глаза. Я всмотрелся в ее итальянское ранневозрожденческое лицо. – Но делать нечего, терпи, бедненький…” – повторила она это нелестное для мужчины утешение. Тут раздался звонок. Гася вернулась с двумя сумками выпивки и закуски. Она решила, что на вечер сама всё наготовит и устроит пир горой, причем обязательно на наши деньги – в этом был резон: нельзя три дня жить на иждивении добрых хозяев.

Я так и не понял, что имела в виду или что хотела мне сказать Тася. Однако вечером, когда мы очень сытно и вкусно поели и хорошенько выпили, и засобирались спать, я долго и внимательно – едва ли не завороженно! – смотрел на роскошные золотые Тасины кудри, на ее неподвижно-красивое лицо, на ее чуть весноватые руки. На этот раз мы спали в другой комнате, что-то вроде гостиной. Тася нам разложила диван-книжку. Получилась огромная квадратная постель. Когда мы после всех умываний наконец улеглись