Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

это положен гонорар. И вот когда совсем денег не осталось, вдруг вспомнил, что на сберкнижке у него есть буквально 30 рублей. Сберкнижку ему, кстати, велели завести при подписании договора в издательстве. Это всё было в ценах до 1961 года. Тридцать рублей – это значит трешка, кило колбасы и пара буханок хлеба. Но голод не тетка, и он с подведенным от голода животом примчался в сберкассу и попросил закрыть счет и выдать ему эту тридцатку. А девушка в кассе сказала: “У вас там перевод”. – “На сколько?” – “На пятьдесят тысяч”. То есть какая-то совершенно сумасшедшая сумма. Он едва поверил и спросил: “А можно снять сто рублей?” – “Да хоть всё”. – “А паспорт нужен?” – “Зачем? У нас же есть образец вашей подписи. Распишитесь и получите”. И тогда он снял тысячу, позвал друзей, и они решили, что будут пить коньяк и есть икру ложками. Купили икру, но вот досада – больше трех столовых ложек просто физически не лезло, организм не принимал. Ну правильно, икра ведь страшно питательная.

Еще он рассказывал, как уже потом, гораздо позже, когда деньги были уже “новые”, ему вдруг понадобилась крупная, как ему тогда казалось, сумма. Решил одолжить у своей старшей знакомой Ольги Ладыженской. Она была известным математиком, профессором, с большой зарплатой. “Ольга Александровна, простите, вы не могли бы одолжить мне…” – “Смотря сколько”. Он собрался с духом и сказал: “Много, Ольга Александровна”. – “Сколько, сколько, говорите!” – “Шестьсот рублей!” – сказал он, замирая от собственной дерзости. Но Ладыженская покачала головой и объяснила свой отказ довольно странно: “Если бы вы просили, скажем, четыре тысячи. Пять или шесть. Ясно, что вам нужно нечто существенное. Важное для жизни. Кооперативная квартира, например. Что-то серьезное, вы понимаете? Я бы непременно вам одолжила. А шестьсот рублей? Это явно какая-то чепуха. Баловство. Так что – нет, нет и нет!”

Я только плечами пожал.

Но Ивановский засмеялся: “Я теперь понимаю, что она была права! Мне нужны были деньги поехать с девушкой на юг, ну и что-то подкупить из одежды, плюс раздать мелкие долги. Несерьезно!”

* * *

Я заметил – на столе у Ивановского, рядом с лампой и подставкой для авторучек, стояла фотография. Аллея и мостик, и вдали фигурка человека на этом мостике. Похоже на Александровский парк в Царском Селе. Там полно таких аллеек с мостиками. Фотография, кстати говоря, без рамки. Простая глянцевая черно-белая фотография, чуть погнутая, как это часто бывает. Я спросил его: “А что это за снимок?” – “Так, – отвечал он. – Просто пейзаж. Аллейка, мостик, а как красиво”. Я не стал выспрашивать. Я даже ничего не заподозрил. Я просто подумал, что это очередная странность творческого человека. А уже потом, когда он развелся со своей Валей, я узнал, что далекая фигурка на мостике – это и была та самая Наташа, в которую он был влюблен в юности и с которой его разлучили строгие Наташины родители, из-за чего он уехал в Архангельскую область, женился, а дальше вы и сами знаете.

Набравшись решимости, он снова появился на Наташином горизонте и даже сумел увести ее от мужа. С гордостью рассказывал, что теперь они работают вместе, в паре. Наташа как филолог, а он как поэт-переводчик: речь шла о переводе стихов старинного шведского поэта Бельмана. Все почему-то говорили, что эти переводы были главной неудачей Ивановского как переводчика. Но поскольку я не знаю шведской поэзии, судить не могу. В те месяцы, когда Игнатий Михайлович уводил Наташу от мужа – это было через год-полтора после времени, о котором я рассказываю, – он был очень взволнован, взбудоражен, романтически окрылен. Он ходил к фотографу и запечатлевал себя, такого бледного, исхудавшего, большеглазого и страстного, и показывал мне свои портреты. Это было, когда он приезжал в Москву. Я провожал его на почту, и он посылал своей возлюбленной какие-то загадочные телеграммы, подписанные чужими именами. Говорил, что у них есть “в глухом предместье дом уединенный”, очевидно, снятая квартира в спальном районе. В общем, восторг и любовь. Но потом и это кончилось. Они развелись, и остаток дней своих Ивановский прожил в одиночестве – насколько мне известно.

Странное дело, но мне вдруг расхотелось ему писать и вообще с ним разговаривать – сам не знаю почему. Но он иногда писал моей маме. Мама пересказывала мне его письма со смехом. Говорила, что он, женившись на внучке Алексея Толстого, возомнил себя почти что графом. И в его письмах появлялись слова “родовое гнездо”. “Какое у него родовое гнездо? – хохотала мама. – Вот ведь фантазер!” Моя обожаемая мама была довольно злой женщиной. Но я вспоминаю Игнатия Михайловича с радостью и даже с некоторым умилением. Человек он был хороший, талантливый и интересный.

18. Пирятин

Стыдно признаться, но я Гасе изменял. Два раза. Точнее, с двумя.

Сначала с Леночкой Маленькой – с той самой, которая ушла из моей квартиры примерно за тридцать секунд до того, как ко мне в первый раз пришла Гася.

Случилось так, что Гася с Марией Максимовной и Славочкой в конце мая поехали в Полтавскую область, в город Пирятин. Мама и брат на всё лето, а Гася – на недельку, помочь им устроиться. У меня были ключи от квартиры – но я видел, что Мария Максимовна не хочет, чтоб я на целую неделю остался единственным обитателем ее московского жилья, – то есть чтоб я жил там без присмотра. Что ж, ее можно понять. Я видел, что ей трудно сказать это словами, что она боялась меня обидеть, но и оставлять мне ключи не могла тоже. Я не стал ее мучить. Я сказал ей и Гасе заодно во время завтрака: “Вы не будете против, если я эту неделю поживу у мамы, она соскучилась. Можно?” Конечно можно! Я видел, что у Гаси тоже камень с души свалился – наверное, Мария Максимовна долго с ней это обсуждала и даже, может быть, велела ей забрать у меня ключи. А тут я сам! Ну ведь благодать!

А дома, если я правильно помню, через пару дней к маме опять приехал ее друг, республиканский поэт, и, хотя меня никто из дому не выгонял, я счел за благо смыться. Стушеваться – в первоначальном, “достоевском” смысле слова.

Позвонил Леночке Маленькой. Не задавая никаких вопросов, она сказала даже как-то нежно и растроганно: “Приезжай конечно”. Я приехал, всё было как раньше, и утром сказал ей,