Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

– он тебя не пощадит”. Ивановский рассказывал, что дома у Маршака он часто читал свои стихи, причем помногу, и Маршак, обращаясь к гостям, которые слушали молодого стихотворца, говорил: “Не щади, сагиб, поэта – он тебя не пощадит”. Ивановский дружил с Ахматовой. Записал на магнитофон, как она читает “Поэму без героя” и давал мне слушать два раза, кажется. Это было здорово.

Помню, мы с ним говорили о переводах из Киплинга. Какой-то перевод он считал совсем никчемным, а я говорил, что перевод очень даже ничего. “Киплинга как ни переводи, все равно будет очень даже ничего!” – засмеялся он. “Неужели?” – “Представь себе, – сказал Игнатий Михайлович, – представь себе целую телегу чудесной, ароматной лесной земляники. И вдруг эту телегу вывернули в грязную помойку. Но ведь некоторое время землянику из середки этой кучи можно будет есть! Она будет чиста, ароматна, вкусна и совершенно безопасна в смысле грязи и заразы… Так же и переводы Киплинга. Что-то хорошее да останется”.

* * *

Жил он на улице Воинова – это бывшая Шпалерная, ну, и нынешняя тоже. Это была очень интересная квартира. Вроде бы удобная и просторная. Три комнаты и большая кухня, но зато там не было туалета. Вообще, в принципе. Ванной не было тоже. Вода текла в раковине на кухне. Ванных, как я позже узнал, не было во всём доме, а туалет был полуэтажом ниже на лестничной площадке, и туда сходились обитатели нескольких квартир, которые жили выше и ниже. Это было огромное, в четыре квадратных метра, помещение с дыркой в кафельном полу. И всё. Но что это я раскапризничался? Уже значительно позже я был в музее-квартире Достоевского: там была та же самая история. Не было не только сортира и умывалки, но даже кухни. Была за ширмами ближе к выходу такая, что ли, “горшечная”, а горшки выносил слуга или дворник на лестничную клетку, где было специальное отверстие в так называемой фановой трубе – то есть в канализационном стояке, выражаясь технически. Так что дворник, если он, конечно, знал, с кем имеет дело и был способен оценить величие Федора Михайловича, вполне мог бы составить дневник стула великого писателя и мыслителя, а также его жены и детей. А вы говорите “приватность”, “интимность”, “личное пространство”! Так что у Ивановского всё было более или менее прилично.

Ивановский брился, сидя за своим письменным столом, глядя в зеркальце, взбивая пену в специальной чашке и счищая мыло с бритвы бумажкой. Слава богу, все-таки вода в кухне была, поэтому можно было пить чай и мыть руки. По вечерам был странный, совершенно для меня непривычный ритуал мытья ног. Ивановский притаскивал целых два тазика – собственно для мытья с мылом и отдельный маленький, с чистой водой для споласкивания. И то же самое предложил делать мне. Куда денешься, я же в гостях, пришлось соглашаться, да и не в кухонную же раковину совать ноги. Вообще же в этом мытье ног перед сном мне виделся след деревенской босоногой жизни, когда весь день бегаешь по тропинкам босиком, пятки, конечно, становятся черными, и нести их в кровать как-то нехорошо. А остальное уже привычка, зависимость от колеи, как говорят экономисты.

Ивановский был почти красив: чуть-чуть восточное лицо, какое иногда бывает у русского, у которого дедушка – осетин. Большие глаза, нос с горбинкой, и сам он очень крепок, мускулист и широкогруд. Я заметил, что он бреет волосы на груди, потому что он ходил в расстегнутой рубашке с короткими рукавами и были видны едва отрастающие короткие черные волоски.

* * *

Удивительно, какой я тогда, в свои двадцать два года, был прыткий и легконогий. Смотрите сами. В один из дней я сказал Ивановскому, что поеду в Комарово, навестить папиного троюродного брата дядю Мишу и его семью. С Финляндского вокзала несколько остановок.

* * *

И еще несколько слов о дяде Мише. Его, блестящего офицера, подполковника в двадцать восемь лет, вдруг резко уволили из армии, так что он какое-то время вообще не имел ни работы, ни зарплаты. В предыдущей книге я написал, что тут какая-то загадка. Но мой троюродный племянник Владислав, внук дяди Миши, напомнил мне, в чем там было дело.

На самом деле большой загадки не было. Был известный… и тут я делаю паузу – филолог, правозащитник, диссидент, литературовед? всё вместе – по имени Лев Копелев. Они дружили с Мишей. А Копелев был арестован за то, что в самом конце войны или уже после ее окончания он, по мнению начальства, как-то слишком гуманно поступил с немецкими военнопленными. То ли велел их накормить, то ли в баню отвести, то ли заступился за них перед каким-то начальником, который их не кормил и не мыл, – что-то в этом роде. Это вызвало начальственный гнев, и Копелева, который был военным переводчиком, пропагандистом и перевербовщиком немцев, арестовали, потом выпустили, а через три года арестовали снова. Через какое-то время дядя Миша вместе со своим другом Валентином Левиным подбили целую группу офицеров-однополчан написать письмо в защиту Копелева и послать его начальству. Их всех сильно наказали. Копелева не освободили, Валентин Левин потом влачил тяжелую нищенскую жизнь, а Мишу уволили из армии.

На стол генерала, под началом которого Миша служил, одновременно легли два приказа. Один о присвоении Мише воинского звания “полковник”, а второй – об увольнении Миши из армии. И самое высокое начальство сказало, что этот генерал должен сам решить, увольнять или повышать. Но поскольку увольнение было связано с делом Копелева, генерал, наверное, решил, что уволить будет все-таки безопаснее. Так что Миша оказался без жилья, без работы и прямо сказать, без куска хлеба. Он нашел пристанище в семье своей будущей жены Гали.

Вот и подумаешь: если бы он не стал собирать друзей и писать это письмо, то был бы в тридцать лет полковником, а с таким разгоном весьма вероятно, и даже скорее всего, что и генералом. Самое маленькое – с одной звездой, а там чем черт не шутит. И была бы у него совершенно другая жизнь. Другая должность, другая квартира, другая зарплата. А гаденькое чувство, что он предал, ну, или просто не поднял голос в защиту своего друга – ах, какая ерунда. А вот выходит, не ерунда.

Вообще-то я знал эту историю, мне ее давным-давно папа рассказывал. А теперь я пытаюсь понять, почему я ее сразу забыл. То есть не забыл, а вытеснил, как говорят психологи. Наверное,