Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Раздолье было на даче. Ах, эти большие старые дачи, с верандами, мансардами, чердаками, летними застекленными беседками и прочими закоулками, где непременно стояли сыроватые топчаны, прикрытые линялыми лоскутными ковриками!.. “Поехали на дачу, там у нас хорошая компания собирается”, – эти слова воспринимались более чем однозначно. Это были просто-таки эрогенные слова, вроде “пойдем ко мне музыку послушаем”. В XIX веке вместо “музыку послушаем” говорили: “Пойдем ко мне посмотрим гравюры”. Но и в наше время приглашали посмотреть репродукции, особенно если альбомы привезены из-за границы.

Столь же эрогенными были слова “мастерская знакомого художника”, “дом отдыха”, “пансионат”, “выездная конференция” и – самое главное – “отпуск”. “Многие девушки уезжают, так и не отдохнув!” – эта знаменитая довлатовская фраза описывает реальность точнее и шире, чем все советские романы о высокой любви в контексте решения важных народнохозяйственных задач. Кстати, и на заводе, и в учреждении было полно всяких комнатушек и закутков – от партбюро до склада. Но делать это на работе считалось comme il ne faut pas. Не совсем прилично. Секс в производственном помещении допускался, но почему-то считался чуть ниже сортом.

И тогда были, и сейчас есть люди разного воспитания и разных вкусов. Однако наблюдается явная тенденция к расширению того, что сексологи называют “диапазоном приемлемости”. Всё меньше и меньше остается сексуальных действий – а может, их уже и вовсе почти не осталось? разве что у немногих? – которые недопустимы просто потому, что стыдно. Вот стыдно до невозможности, и всё тут. В 1970-е стыда в сексе было еще довольно много. Дополнительным фактором, усиливающим стыдливость, была банальная немытость или заношенное белье.

Кроме стыда был страх. Женский страх забеременеть или (в меньшей степени) заразиться, и мужской страх заразиться и (в меньшей степени) стать отцом. С контрацепцией был полный провал. Были народные способы (знаменитый ломтик лимона). В аптеках продавались самые разные средства, но ими пользовались очень мало. Считалось, что презервативы – это “никакого удовольствия”, это “возня, которая отбивает всякое желание”. Более того, женщина часто расценивала презерватив как оскорбительное недоверие: “Он думает, что я заразная”. Или даже как отвержение: “Он не хочет, чтоб я стала матерью его ребенка”.

Стыд и страх порой вступали в противоречие. Стыд непристойного поведения мог быть сильнее страха забеременеть. Тогда женщина предпочитала делать всё “в темноте и как положено, как люди делают” – тем самым фактически принимая на себя все риски. “Непристойное” часто воспринималось как “унизительное”. Любимый женский тезис касательно некоторых особых ласк: “Ты меня уважать не будешь”.

Женский страх – это страх реальный. Страх внебрачной беременности, страх заразиться венерической болезнью. А также социокультурный: страх лишиться девственности до свадьбы, страх огласки, страх получить репутацию “доступной женщины”, “пойти по рукам” и т. п.

Мужской же страх на девять десятых был невротическим. Даже когда молодой мужчина боялся заразиться, этот страх принимал комические формы. Вместо презерватива использовались дурацкие снадобья и ритуалы. Я не раз видел, как молодые люди – наутро после веселой ночи – ощупывали носы сами себе и друг другу. Зачем? “От сифилиса проваливается нос!” Они не знали, что такая неприятность может случиться только лет через пять при отсутствии лечения.

Молодые люди были одержимы “страхом кастрации” в разных вариантах. Этот страх был причиной своеобразной мужской стыдливости (ложились в постель в трусах и раздевались уже под одеялом). Он соединялся с таким же мистическим страхом перед vagina dentata: о, эти бесконечные истории о том, что “друг соседа моего приятеля” сильно поранился, потому что его девушка прятала “там” что-то железное и колючее. Что именно? Украденную у подруги брошку, например!

Но самым главным был страх внезапной импотенции. У многих ничего не получалось именно из-за этого страха. Советский сексолог Георгий Васильченко писал, что в европейской (в том числе и русской) культуре секс для мужчины считался своего рода удалью, этаким цирковым трюком, который нужно суметь выполнить всегда и везде. В гостях, в поезде, в турпоходе, в общежитии, где рядом спят (или подсматривают?) еще пять человек. В общем – после трех бессонных ночей в пьяном виде на крыле самолета во время воздушного боя над жерлом извергающегося вулкана ты должен смочь “овладеть женщиной”. Иначе ты – слабак. Фантастические рассказы о небывалых сексуальных подвигах только усиливали страх потерпеть фиаско. Так что про первые свидания в 1970-е можно смело сказать: вот и встретились два страха.

Т

“Так называемая…”, “хваленая…” и “пресловутая”

Фигура советской газетной риторики в статьях о Западе. Так называемся свобода. Хваленая демократия. Пресловутые права человека.

Толкач

Важная фигура советской экономики. Промоутер и лоббист в одном лице. Задача толкача – получить в Москве, в министерстве, заветную подпись или визу, включить объект в список первоочередных и так далее. Толкачи, как правило, были сотрудниками периферийных предприятий и контор. Толкачами назначали мужчин-инженеров – обаятельных, контактных, умеющих много пить и не пьянеть, не боящихся гостинично-поездной жизни. У толкача был огромный портфель, где лежал коньяк, шоколад и папка с документами.

Тяжелая работа – пробиться сквозь кордон секретарш, поймать первого помощника второго заместителя, втереться в доверие, сводить в ресторан, напоить, посулить, добиться неформальной встречи с начальником главного управления. Страшное дело!

Младшим братом толкача был снабженец (см. выше). Толкач “решал вопросы”, а снабженец “обеспечивал поставки”.

Но у этого слова было еще одно значение. Толкач – это лимонад, морс, компот, что угодно, иногда даже просто вода. То, чем запивают водку, особенно если она низкого качества.

Торгаш

Это не человек, цинично ищущий выгоды. Это было прозвище работников советской торговли, от директоров крупных магазинов до рядовых продавцов. Бытовало (несправедливое, конечно!) представление, что все они – жулики и воры, занимаются усушкой и пересортицей, а самые лакомые вещи – от хорошего мяса до импортной одежды – продают “своим людям”.

Отчего так получилось? В Советском Союзе было много хорошего – например, щедро финансируемая фундаментальная наука или длинные оплачиваемые отпуска. Что было – то было, не отнимешь. Но кое-чего не было или было крайне мало. Я не о свободе слова. Я о простом, о земном. О колбасе и сыре, о пальто и брюках. Нет, советские люди, конечно, не ходили голодные и оборванные. Но уж больно скуден был ассортимент еды и одежды. Особенно по сравнению с Европой и даже на фоне братских социалистических стран – от Болгарии до Польши.

Это, конечно, не значит, что копченой колбасы и элегантных туфель вообще не было. Они были! Но их было мало. А с