Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

потому что там был один неразрешимый для меня вопрос. Ведь эти люди – Копелев, Аршанский, Левин – были евреями. Вряд ли стоит напоминать, что немцы сделали с евреями. Почему же в конце войны именно офицеры-евреи оказались столь жалостливы к немцам? Где же этот мстительный еврейский Б-г, который карает до седьмого колена? Может быть, его вовсе нет? Или он, как в этом кошмарном анекдоте про Освенцим, тогда был где-то в другом месте? У меня, повторяю, ответа нет, но вопрос этот я задаю себе постоянно.

* * *

Итак, я приехал в Комарово. Мы попили чаю, а потом дядя Миша и его жена Галя сказали: “Да оставайся у нас, ну чего ты поедешь в Ленинград? Поспишь на свежем воздухе, а завтра вернешься”. Я, конечно, очень хотел бы остаться. Я представлял себе, как мы будем гулять по дачным аллейкам, а вечером ужинать, а потом опять болтать. Но беда была в том, что телефона не было ни на даче дяди Миши, ни, разумеется, в квартире у Ивановского. А так бы я, конечно, позвонил из автомата со станции. И тогда я сказал: “Хорошо. Я сейчас быстренько смотаюсь обратно в Ленинград и предупрежу Игнатия Михайловича, что я останусь ночевать, и вернусь обратно на дачу”. Слава богу, электрички ходили очень часто. Но все-таки полная дорога занимала, наверное, не меньше часа.

Примчавшись на улицу Воинова, я сказал, что хотел бы переночевать у дяди Миши. Но Ивановский неожиданно обиделся. Он сказал, что это с моей стороны просто ну совсем невежливо, я же приехал к нему, тем более что вечером, а я об этом совсем забыл, мы собирались поужинать с вином. И вино мы уже купили. Причем, замечу, сначала Ивановский послал меня сдавать пустые бутылки. Честно говоря, он любил немножечко, как нынче выражаются, “строить”. Потому что я сказал: “Ну какие бутылки, Игнатий Михайлович, что мы там наэкономим! У меня есть деньги. На вино к ужину хватит”. Но он сказал каким-то особенным “ленинградским” голосом, неожиданно сухим и строгим: “Я знаю, что у тебя достаточно денег. Но я не хочу, чтобы ты меня угощал. Это неправильно. Я считаю, что мы должны оплатить эту выпивку пополам. А мне было бы удобнее получить деньги со сданных бутылок”. Господи Иисусе! Но раз я в гостях, ничего не поделаешь.

* * *

Итак, Ивановский не отпустил меня к родным на дачу, и я помчался обратно в Комарово, чтобы сообщить дяде Мише, что не смогу воспользоваться его гостеприимством. Дядя Миша долго вздыхал и сочувствовал мне. И ведь в самом деле: я в этот прекрасный летний день четыре часа провел в дороге. Два раза туда и обратно. Но делать нечего.

А когда я вернулся к Ивановскому, то увидел, что он уже сидит за столом и пьет вино в одиночестве. И в ответ на мой недоуменный взгляд сказал: “Ты сильно опоздал. И поэтому я решил начать без тебя”. Но он выпил только самую чуточку, и мы с ним хорошо напились.

Он рассказывал, как студентом проходил военные сборы и пел смешные песенки про старшину и противогазы. Там рифмовались слова “газ” и “противогаз”.

* * *

В те дни, когда я гостил у Ивановского, его жена Валя вместе с их сыном Мишей уехала к Валиным родителям в деревню. Миша был трехлетним мальчишкой, очень похожим на своего папу – похожим, как ни странно, фигурой: у него были точно такие же грудные мышцы, большие и рельефные, в его-то возрасте.

Еще два занятных штришка. В ночь перед их отъездом мы с Игнатием Михайловичем очень долго сидели сначала на кухне, а потом в отведенной мне комнате и говорили о переводах, я читал ему вслух греческие народные стихи и давал подстрочник, и он прямо на ходу пытался соорудить перевод и просил меня читать их вслух еще и еще, чтобы уловить мелодию стиха, и мне это было очень приятно и интересно, но я при этом думал: что происходит? Сидит сорокалетний здоровый мужик, а там за стенкой его тридцатилетняя красивая жена, которая завтра уедет на целый месяц или даже на два, а он почему-то со мной болтовней занимается, вместо того чтобы на прощание сами знаете что.

Второй странностью было то, что он не пошел их провожать. Ни на вокзал, ни даже на автобус до вокзала. У нас дома проводы и встречи были просто чем-то священным. Мама просила и даже требовала, чтобы я ее встречал, когда она возвращается с отдыха. Хотя никаких особо тяжелых чемоданов у нее не было, и она вполне могла с помощью носильщика добраться до такси, а потом до дома. Но нет, я должен был встречать ее у дверей вагона. Мне это было непонятно. А вот провожать – другое дело. Как же не проводить, не помочь втащить в вагон сумку, не войти в купе, недаром ведь в поезде по радио говорят: “Через пять минут поезд отправляется, провожающих просим выйти из вагона”? Как же не помахать рукой, когда поезд тронется? А Ивановский не пошел. Я ему сказал: “Может быть, проводим?” – вместе то есть. А он мне в ответ: “Да ладно, тут остановка рядом. Прямо до вокзала и все дела. Ничего страшного”. Ну ладно так ладно.

* * *

Тогда я был с Гасей, то есть с Галей Кулешовой, с которой мы так и не расписались, но считали друг друга мужем и женой. “Це мій чоловік”, – говорила Гася своим друзьям, когда мы с ней вместе поехали в Полтавскую область. То есть “это мой муж”. Я был сильно влюблен в Гасю. Она мне нравилась всячески – и умом, и сердцем, и руками, и ногами, и всем, чем только хотите. Но Игнатий Михайлович почему-то не поддерживал мои разговоры о ней, ни о чем не спрашивал и не говорил ничего вроде “как прекрасно, желаю вам счастья”.

Хотя даже восьмидесятилетний старик Файко, драматург 1930-х и сосед Булгакова, когда я ему рассказывал о Гасе, и то задавал какие-то вопросы, а когда я сказал, что она преподает норвежский язык, засмеялся: “У вас будут дети, два мальчика, и вы их назовете Ибсен и Гамсун!”

А Ивановский смотрел в сторону, кивал, и видно было, ждал, покуда я сам переведу разговор на другую тему. Или сам начинал рассказывать разные занимательные истории. Например, как он перевел поэму Лонгфелло “Микеланджело” и совершенно не знал – или забыл, – что ему за