Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

с Гасей, очень широко и удобно – лежа по краям, мы протягивали друг другу руки и едва соприкасались ладонями – мне вдруг опять, как пару месяцев назад, нестерпимо захотелось позвать Тасю. Но хочу уточнить! Мне не хотелось тайком пойти к Тасе или волшебным образом сделать так, чтобы Гаси не было, а вместо нее была Тася – нет, нет, нет! Мне хотелось, чтобы она была с нами. Это желание было таким сильным, что я даже испугался. Испугался так сильно, что вообще перестал чего-нибудь хотеть. Перевернулся на спину и подумал, откуда во мне эти мысли. Я вспомнил свои приключения с Гришей Меликишвили и с девушкой из фирмы “Заря”. Но это было все-таки не то. И уже засыпая, я вспомнил странный рассказ самой Гаси. Мы, кстати говоря, были с ней совершенно откровенны. Точнее говоря, она была откровенна. До полной искренности на грани пристойности. Но за это я ее обожал еще сильнее, хотя сам, разумеется, лишнего ей не рассказывал.

* * *

Гася простодушно сообщала мне обо всех предложениях, которые поступали к ней от разнообразных мужчин уже во время нашей жизни. О том, кто это был, что он ей говорил и как она его послала. Так вот, искренность. Гася жаловалась на своего последнего или предпоследнего кавалера. На того самого, который был согласен на ней жениться в обмен на двухкомнатную квартиру, оформленную на его имя, о чем мне рассказывала Мария Максимовна. “Жуткий был подонок, – говорила Гася. – Изменял мне на каждом шагу, почти что на глазах”. – “Как это на глазах?” – не понял я. “А вот так, – сказала она. – Однажды у меня выпивали, и я, прости меня, миленький, совсем напилась (с Гасей это изредка случалось. Ее никогда не рвало, тем сильнее было опьянение). А у меня была там одна подружка среди прочих. Такая, развратная. И вот слышу, мой жених говорит кому-то: «Ой, какая эта Сашка хорошенькая. Я бы ее трахнул». А потом еще через полчаса слышу: «А я ее все-таки трахнул!» А я такая пьяная, что лежу на диване и рукой пошевелить не могу. А там все разошлись, и он меня тоже трахнул. То есть он двоих баб почти что одновременно трахнул. Вот ведь гад какой”. Но это “гад какой” она произнесла отнюдь без омерзения, а скорее с тем чувством, с которым мы говорим об удачливых разбойниках из плутовского романа.

Слово “трахнуть” появилось как раз тогда. В самом начале 1970-х. В 1973-м оно уже точно было.

“Но нет, это уж слишком”, – подумал я, засыпая. Да и если бы Гася сама хотела чего-нибудь такого, она была сумела мне об этом сообщить или хотя бы намекнуть. Я заснул, и мне ничего такого не снилось, хотя я, честно говоря, опасался.

* * *

Утром мы проснулись, позавтракали, еще часок погуляли по Киеву и стали собираться на автостанцию. До Пирятина ходил автобус, но мы почему-то поехали на частнике. На маленьком “москвичонке” одного из первых выпусков. Уже тогда он казался каким-то антикварным. Кроме водителя нас было четверо пассажиров – мы с Гасей и еще какие-то бабки с корзинами. Еле вместились. Тем более что одна из бабок была очень толстая, и ее пришлось сажать на переднее сиденье.

* * *

В Москву мы возвращались на поезде. На станцию нас провожала Мария Максимовна. Мы везли с собой какую-то чертову тучу чемоданов, сумок, мешков и свертков. Кажется, тринадцать мест. Да, именно тринадцать, легко запомнить. Чтоб довезти всё это до станции, понадобилась телега, запряженная лошадью. Странно было идти за телегой, на которой лежали чемоданы поверх старой жесткой соломы. Казалось, что я в каком-то другом времени. Поезд, однако, был вполне советский. С нами в купе ехала веселая пьющая дама лет шестидесяти. Или тетка. Или бабушка. Неважно. Важно, что она нам тут же предложила угоститься кальвадосом. “Что за Ремарк?” – хором подумали мы с Гасей. Решили, что это будет самогон яблочный, но нет, это была вполне магазинная бутылка с этикеткой “Кальвадос украинский”, хотя на самом деле та же яблочная водка, потрясающе вкусная и крепкая.

На какой-то станции, где была объявлена стоянка пятнадцать минут, Гася вдруг выскочила наружу и вернулась, едва успев впрыгнуть в трогающийся поезд. В авоське у нее были две бутылки портвейна. “Здрасьте, – сказал я, – Что это? И зачем рисковать?” – “Понимаешь, – сказала она, – надо же этой бабке что-то в ответ поставить. А у нас, как на грех, только пирятинский самогон. А самогон мне жалко на нее тратить”. – “Ну так, значит так”. И вот так, попивая кальвадос вперемешку с портвейном, мы добрались до Москвы.

Было уже поздно. С трудом погрузили в такси все наши тринадцать багажных мест, потом с таким же трудом выгрузили и, наконец, рухнули на пороге пустой и горячей квартиры. Форточки, естественно, мы не оставляли открытыми, поэтому духота была страшная. Гася побежала в душ и спать. А я распахнул окна и почему-то стал звонить Коле Мастеропуло и зазывать его к нам. Мне хотелось выпить еще. И он, вы будете смеяться, приехал. Было часов одиннадцать. Мы сидели на кухне, болтали. У меня уже закрывались глаза, и я сам не понимал, какого хрена я вызвонил товарища, какого хрена пил с ним водку, хотя мог бы уже час лежать, вытянувшись под одеялом и одной рукой обнимая за талию свою любимую Гасю. Странным типом был я тогда. А может, “был и остаюсь”.

* * *

У Коли Мастеропуло как раз начался роман с Долговязой Девой. Они обожали целоваться при нас. Приходили к нам в гости. Сначала мы вместе пили чай или немного выпивали. Потом они усаживались на диване в другом конце огромной полутемной гостиной и начинали тихонько обниматься. Мы с Гасей пытались выпихнуть их в другую комнату, но безуспешно. Долговязая Дева говорила: “Нет-нет, мы лучше здесь посидим”. Очевидно, она боялась остаться с Колей совсем уж наедине, и они продолжали миловаться в уголочке, на наших глазах. Однажды Гася мне шепнула, покосившись на них: “Я им завидую…” – “Почему?” – удивился я. “Свежесть и новизна! Предчувствие счастья! А у нас с тобой всё это уже было”, – откровенно ответила она. Я предпочел не обижаться. Но запомнил.

Коля постоянно звонил мне и спрашивал, что делать с Долговязой Девой, потому что она, пардон, не дает, ссылаясь на свою невинность. “Может быть, ну ее к черту? Сколько можно?” Я говорил ему: “Терпение, мой мальчик,