Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

только терпение – и динозавр будет наш!” Он злобно бросал трубку. Тут же звонила Долговязая Дева – мне звонила, вот что интересно! – и спрашивала, как ей отдаться Коле, потому что очень хочется, а она стесняется. Я говорил: “Сначала надо снять платье. Шумно. Через голову! Потренируйся, и будет тебе счастье!” Она рыдала и бросала трубку. Потом у них всё получилось, конечно.

* * *

Был август. Мария Максимовна со Славочкой должны были приехать самое малое через месяц. И мы в этот август, словно бы чуя грядущую разлуку, вели бурную светскую жизнь. Что ни вечер, у нас были гости. То Андрюша Яковлев с Аликом Анатолевым, то моя старая дачная компания – Саша Жуков с Андрюшей Юдановым и Васей Кулаковым, то Саша Алексеев, всякий раз с какой-то новой девушкой, то сосватавшая нас Бледная Кларочка вместе со своей юной подругой Лялей, студенткой Тартуского университета, то Коля Мастеропуло, не только с Долговязой Девой, но иногда со своим братом-близнецом Алексеем, то Андрей Лебедев вместе со своим тогдашним другом и соавтором Сергеем Муравьевым, с которым они потом жесточайшим образом разругались.

Лебедев и Муравьев собрались сделать новое издание досократиков. То есть греческих философов, которые жили и мыслили до Сократа, а точнее говоря, до Платона и Ксенофонта. Их сочинения не сохранились в сколько-нибудь полном виде, а существовали именно что во фрагментах, отрывках, в цитатах чаще всего. Эту работу почти сто лет назад от того времени проделал знаменитый немецкий филолог Герман Дильс. Его труд, который так и называется “Фрагменты досократиков”, является основным, главным, фундаментальным и всё такое прочее. В 1920-е годы такую же работу, но на основе Дильса, проделал Маковельский и издал на русском языке. Так вот, Лебедев и Муравьев затеяли сделать обновленное комментированное издание с учетом новейших филологических и историко-философских достижений. Мне это очень понравилось, и я предложил написать для этого тома особую главку о бытовании античных философских афоризмов в византийскую эпоху. В византийские времена были очень популярны разного рода антологии, сборники разных цитат и изречений, среди которых были и крылатые фразы полулегендарных древнегреческих мудрецов. Я хотел рассказать современному читателю о том, как всё это воспринималось средневековыми читателями, в какой окрошке плавали кусочки самой древней греческой философии. Но мои друзья меня резко оборвали. Сказали: “Нам это не нужно. У нас будет просто перевод последнего издания Дильса. Просто перевод Дильса!” Я слегка обиделся – не на сам отказ, а на строгий тон, – однако понял, что тут разные подходы и мой подход, так сказать, книжно-исторический, совсем не интересен чистым филологам и чистым историкам философии. Ну, нет так нет.

Всё это были мои друзья и знакомые. Казалось бы, какая разница. Но я почему-то всё время просил у Гаси, чтобы она пригласила каких-нибудь своих друзей. Но никто, кроме Долговязой Девы, нас не навещал, и я, смешно сказать, даже выражал по этому поводу какое-то недовольство и чуть ли не упрекал Гасю. Она отмахивалась и отшучивалась. И тут я вспомнил разговор с Марией Максимовной полугодовой примерно давности, когда наши с ней отношения были еще прекрасными, поскольку были полны радужных надежд. Она рассказывала: “Гасечка выросла в этом доме и, конечно, знала всех мальчиков и девочек, но… – и тут повисла горькая пауза, – вы не поверите, – засмеялась она еще горше. – Эти так называемые дети элиты, – отчетливо произнесла она, – это ужасные люди. Ужасные маленькие создания. Надутые и высокомерные”. – “Что же случилось?” – спросил я. “А вы не догадались? Когда умер мой муж, то есть Гасечкин папа, Гасечка сразу перешла во второй сорт”. – “Боже!” – я сам был искренне поражен.

Хотя мне-то уж чего было поражаться. Я лет пять прожил в подвальной коммуналке в 5-м Доме Советов на улице Грановского и прекрасно знал, что такое быть “дворником”, когда на верхних этажах живут сплошные “принцы”. Но ведь Гася вроде бы была принцессой по рождению. В чем же дело? Эти соображения я изложил Марии Максимовне.

“Вы совершенно не знаете жизни, – сказала она. – Вы никогда не жили на верхних этажах. Там еще хуже, чем в подвале, уверяю вас. Там высчитывают всё до грамма и сантиметра. Лишний орден у дедушки – это лишняя улыбка внуку от совершенно посторонней мамы. И наоборот. Гасечку перестали звать на самые интересные детские праздники, всё меньше и меньше ребят приглашали ее на дни рождения. Вот только дочь Алексея Леонидовича осталась”. Она имела в виду Долговязую Деву.

А ведь и в самом деле! Однажды вышло так, что я совершенно окольным путем оказался в гостях в одной из квартир Гасиного дома и имел возможность воочию наблюдать тех самых ребят, которые перевели Гасю во второй сорт. Старуха-то была права! Ужасающая компания. Через каждое слово “а вот папа”, “а вот дедушка” и бесконечные взгляды на меня с немым вопросом: “А это что за человек?” Хозяйка дома, пригласившая меня в гости, как львица бросалась наперерез каждому такому презрительно-агрессивному выпаду и говорила, что это она меня позвала, что я ее однокурсник и добрый знакомый и что мой папа хоть и не министр, а дедушка хоть и не секретарь ЦК, но фамилия у меня знаменитая, ну, или, скажем так, широко известная в стране. Тошно было настолько, что я ушел раньше времени, хотя обыкновенно в гостях досиживаю до последнего.

* * *

И вот в потоке светской жизни я вдруг узнал, что мой родной факультет не рекомендует меня в аспирантуру. Два удара одновременно. Первый – меня лишают моей любимой специальности, а второй – неблагодарность со стороны родного факультета, которому я, как мне тогда казалось, отдавал все свои силы и всю свою любовь.

А может быть, всё это было правильно. То есть – к лучшему, как оказалось впоследствии.

19. Прощание

Итак, партком филфака по указанию парткома МГУ отказался давать мне характеристику, то есть рекомендацию в аспирантуру Института истории СССР. Я пытался что-то сделать, звонить, советоваться, встречаться. Даже к дяде Диме Драгунскому обратился, генерал-полковнику и члену Центральной ревизионной комиссии КПСС. Он долго размышлял и сказал, что напишет письмо своему другу академику Минцу, крупному официозному историку, а тот уже что-нибудь придумает.

Но времени оставалось совсем мало. Я снова пришел к своим, на кафедру. Говорю: “Дорогие мои старшие товарищи, это несправедливо! Помогите, напишите куда-нибудь – наверх, в министерство или в газету! Кажется, я имею право рассчитывать на вашу поддержку. Ведь я два с половиной года был