Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

председателем научного студенческого общества. Помогал кафедре, вел занятия по латыни со студентами отделения русского языка, когда у вас не было людей”. Наш кафедральный секретарь партгруппы Исай Михайлович Нахов сказал в ответ: “Это не имеет никакого значения”.

Я вспомнил, как в прошлом году случайно зашел на кафедру и услышал, как Исай говорит по телефону: “Нет, Азочка дорогая, с Ниной ничего не получится. Я сам очень люблю Нину, но всё, всё, всё. Нет, Азочка, ничего сделать нельзя, и пытаться бессмысленно”. Сначала я удивился, что он так вольно разговаривает с нашей завкафедрой, с Азой Алибековной Тахо-Годи. Потом сообразил, что он старше ее почти на три года, что они давно на “ты”. Ладно, не о том речь! Ужас в другом. Речь шла о Нине Брагинской. Она должна была идти в нашу аспирантуру, но “наверху” запретили ее принимать. Пятый пункт, извините! Нина не сразу устроилась по специальности, она целый год, кажется, работала лифтершей и за это время успела перевести с греческого “Никомахову этику” Аристотеля; сейчас она профессор РГГУ.

* * *

Проклятый пятый пункт!

Выяснилось, что все мои факультетские заслуги не имеют никакого значения на фоне пятого пункта и неудачного места рождения моего папы.

Конечно, я сказал сам себе, маме и друзьям: “Ладно, не пропаду”. Но на душе было кисло. Меня лишили того, о чем я мечтал, к чему готовился самое малое пять лет, если не считать занятия латынью еще до университета, в девятом классе. Вдруг, внезапно, без малейшего предупреждения. Что называется, одним росчерком пера. Вернее сказать, наоборот – неросчерком пера, отказом расчеркнуться под характеристикой.

Мне казалось, что меня предали мои любимые учителя. Чувство, скажу я вам, довольно гадкое. Уже потом, через много лет, меня несколько раз предавали – нет, не ученики, учеников у меня никогда не было, но вроде того – люди, для которых я кое-что сделал. Однако есть и те, кому я помогал, потом насмерть с ними разругался или безвозвратно расстался – но они помнят добро, и это утешает. Так вот: ужасно, когда тебя предают ученики. Но когда это делают учителя – в сто раз противнее.

Но скоро я понял, что это мне только казалось. Напрасно я их осуждал в сердце своем. Они ведь не нарочно! Они правда не могли ничего поделать. Они не виноваты. И даже секретарь парткома МГУ не виноват ни капельки – ему дали такое указание. Но мне от этого было не легче. Даже наоборот – тяжелее. Потому что я понял, что это не чья-то злая воля, а какая-то безличная волна на меня накатилась. Странное дело, но мне всегда легче было переживать несчастья, когда я знал, кто в них виноват, – кто-то другой или я сам. Другого можно уговорить или побороть, или на будущее иметь в виду; самому можно попробовать измениться – есть простор для действий. А когда “оно само”, когда “как стасовалось, так и выпало”, когда судьба – тоска и руки опускаются.

А раз судьба – значит, и мне предстоит предать то, что я любил и о чем мечтал: бросить греческие и славянские рукописи, отказаться от прекраснейшей жизни книжного червя, согнувшегося над старинными книгами. О, пожелтевшие листы, шагреневые переплеты! Прощайте.

Наверное, я мог бы попытаться. Несмотря ни на что, все равно читать новые статьи по специальности, ходить в отдел рукописей Исторического музея. Писать диссертацию под руководством Фонкича. Прикрепиться как соискатель к византийскому отделу Института всеобщей истории. Были у меня такие фантазии и даже попытки, но я их оставил. Потому что нельзя быть книжным червем в свободное от работы время. Я так хотел, чтоб это было моим главным занятием. Но – не вышло.

Тоска.

Внимательный читатель скажет: “Не верю, что ты так прямо весь истосковался! Ты же десять страниц назад писал, что “подготовка к экзаменам шла туго. Теперь я думаю, что, может быть, хорошо, что меня не пустили в аспирантуру, не подписали характеристику. Теперь я думаю, что на экзаменах я просто бы опозорился”.

Нет, нет, нет! Это теперь я так думаю. Ну хорошо, через пять лет начал так думать. И вообще всё это – утешения задним числом. А тогда было просто очень обидно и тоскливо. Да и надо было что-то делать, искать работу, но непонятно, какую работу, где и как.

* * *

И вот тут Гася прибегает и говорит, что в ВДШ срочно нужен преподаватель новогреческого. Тридцатого августа меня ждут. Я тщательно одеваюсь – Гася предупредила, что надо выглядеть как следует: ботинки начистить, костюм отгладить, галстук повязать, платочек цвета галстука в нагрудный карман сунуть. Быть гладко выбритым. “Усы оставить можно?” – “Нужно!” Усы я подстриг-подровнял, а клочковатую свою бороденку ликвидировал уже давно, через неделю после первой встречи с Гасей. То есть еще в январе, а сейчас конец августа.

Чудесный особняк в переулке, рядом с метро “Лермонтовская”. Даже три особняка, за высоким забором, на обширной территории, с садом, фонтаном и теннисным кортом. Гася меня сопровождает. Сначала быстрый разговор с завкафедрой, потом – в отдел кадров.

Сижу я перед завотделом кадров. Вальяжная дама лет сорока, темноволосая, синеглазая и вообще довольно красивая. Долго и внимательно на меня смотрит. Вдруг неожиданно: “У вас на голове торчит вихор”, – и показывает глазами. Я щупаю свою шевелюру – тогда она была весьма обильная, не то что теперь. Пытаюсь пригладить. “Лучше смочите водичкой, – говорит. – Возьмите в графине, плесните на ладонь”. Я делаю, как она велит. Глажу себе голову мокрой рукой. “Ну что же вы! – морщится она и встает из-за стола. – Сидите, сидите! Я сама”. Ловко приглаживает мои растрепанные кудри. Снова возвращается за стол. Смотрит мой диплом.

“Греческий язык вы изучали, угу. Четверка. Ну что ж, хорошо. Скажите, вы курите?” – “Курю”. – “Я тоже. Покурим? Кофе хотите?” Я говорю: “Кофе, спасибо, нет, я больше чай люблю”. – “Ладно, чаю сейчас вам дадим. А вы на выставки ходите? Музеи там разные, французский импрессионизм, а? – Я киваю. – А кого больше любите, Ван Гога или Ренуара?” – “Ренуара”. – “Понятно. А в кино вы ходите на какие фильмы?” – “В кино вообще мало хожу”, – говорю. И еще какие-то вот такие вопросики. Выпили чаю. “Хорошо, – говорит дама, думает еще полминуты и сообщает: – Завтра у нас тридцатое. Первое сентября – суббота. Значит, третьего, то есть в понедельник, к девяти утра, аудитория номер такой-то, приходите и, как говорится, с богом. Потом ко мне зайдете, заполнить анкету. Фото