Танцы с королями - Розалинда Лейкер

Де Вальверде разразился громким гоготом и больно ухватил ее рукой за ляжки, скрытые под несколькими слоями юбок из шелка и кружев:

— Я сделал тебе комплимент! Только самую лучшую женщину можно предлагать в подарок королю.

Его спутница слегка успокоилась.

— Ты дразнишь меня! — капризно вымолвила она, надув губы.

Смех герцога прекратился, и пальцы его стали сжиматься на бедре у женщины все сильнее, пока та не завизжала от боли.

— Я никогда не дразню. И больше не смей возводить на меня такую напраслину… — и свободной рукой де Вальверде опять расстегнул свои штаны.

Женщина закрыла глаза и задрожала всем телом в предвкушении удовольствия, когда герцог резко задрал ее юбки, а затем, приподняв кверху, повернул ее спиной и посадил прямо на свой уже торчавший, как оглобля телеги, член. Крик боли и наслаждения сорвался с ее уст в тот момент, когда это исполинское орудие страсти вошло в нее целиком. Фонтенбло скрылось из виду, и никто из них не знал еще, что возвратиться назад им уже не суждено.

В Шато Сатори также прибыл курьер, привезший Лоренту приказ явиться к герцогу Бурбонскому. Лорент, как де Вальверде, недолго доискивался до причин. «Все понятно», — подумал он. Недавно они с герцогом обсуждали план незначительного расширения его апартаментов в Версале. Наверное, этот вельможа собирается вскоре отбыть в Фонтенбло к королю и хочет, чтобы все работы были выполнены в его отсутствие. Все чертежи у Лорента давно уже были готовы, и теперь оставалось лишь получить окончательное одобрение герцога, в чем он не сомневался. Готовясь к аудиенции, Лорент надел новый камзол из серо-голубого бархата с колоколообразно растянутыми фалдами. У Людовика XIV серый цвет всегда вызывал отвращение, и придворные старались шить платья и камзолы из тканей других цветов, но теперь он снова вошел в моду. Широкополые шляпы уже перестали носить, и Лорент, взяв со стола новенькую треуголку, надел ее на белый официальный парик с завитыми локонами над каждым ухом и черным бантом позади. Поправив в последний раз кружевные манжеты рубашки, Лорент решил, что выглядит безупречно. Он всегда гордился своей внешностью, хотя и не был щеголем, предпочитая ходить в хорошо сшитой одежде с некоторым намеком на моду. Парики были спасением для таких, как он, облысевших мужчин, придавая им некоторую моложавость, если, конечно, лицо не сморщилось, как гриб, а фигура не скрючилась в три погибели.

Он взял папку с чертежами и спустился вниз к карете, ожидавшей его, как обычно в таких случаях, у крыльца. Маргарита была в своем салоне на авеню де Пари, а Жасмин поехала к портнихе. У девочки вновь пробудился интерес к жизни, как он и предвидел, хотя она пока так и не стала той, прежней Жасмин, искрившейся задором и веселой жизнерадостностью. Время от времени ему казалось, что дочь хочет сообщить ему нечто важное, ибо с ее стороны делались какие-то туманные намеки на короля и его двор, что здорово озадачивало Лорента.

Затем он подумал, что Жасмин, скорее всего, захочет опять выезжать в свет, ко двору, когда тот вернется из Фонтенбло, но не решается пока прямо сказать об этом, а заранее прощупывает почву, надеясь все-таки получить у него разрешение показываться в Версале хотя бы изредка. В этой тяге к общению со своими сверстниками из числа придворной молодежи Лорент не видел ничего дурного и собирался позволить ей сделать это, если дочь сможет убедить его, что полностью излечилась от своей страстной увлеченности маркизом. Но даже и в этом случае ей придется смириться с серьезными ограничениями свободы и более жестким контролем ее поведения, чем это было раньше. Наверное, следует уволить Берту и нанять для этой цели женщину помоложе, с лучшим зрением. При этой мысли в нем зашевелились угрызения совести. Разве можно относиться к собственной дочери как к воровке и нанимать людей, чтобы те следили за ней? Лоренту стало неуютно и стыдно, и он решил пока совсем выкинуть из головы мысли о каких-либо переменах.

Стояло прекрасное майское утро. Все вокруг расцвело и дышало весной. Версальские цветники издали были похожи на огромные, вытканные рукой великана ковры. Накануне в Шато Сатори отмечали уже семнадцатый день рождения Жасмин, но Лорент чувствовал себя так, словно и не было за спиной этих лет. Он был по-прежнему бодр, полон сил и энергии. Усевшись в экипаж и приготовившись к приятной поездке в Версаль, он улыбнулся сам себе, вспомнив о намерении уволить Берту. А ведь той едва исполнилось пятьдесят, в то время как ему самому было уже далеко за шестьдесят, и все же он продолжал составлять планы, проектировал, рассчитывал, чертил в своей конторе над салоном Маргариты, которая, будучи всего на несколько лет младше его, также трудилась не покладая рук.

Прибыв во дворец, Лорент, испытывая легкую отдышку, поднялся по Посольской лестнице, посетовав про себя, что его жилет был слишком тесен в груди, и отправился по длинному коридору туда, где размещался кабинет герцога Бурбонского. В приемной ему не пришлось долго томиться в ожидании. Секретарь герцога доложил своему патрону о прибытии барона, и тот велел немедленно привести архитектора в кабинет. Войдя туда, первым делом Лорент низко поклонился герцогу, сидевшему за дальним концом длинного стола для совещаний, крышка которого была обтянута голубовато-серебристой парчой. Достав план из папки, которая была у него под мышкой, Лорент приблизился к столу и приготовился уже было развернуть его для проверки и обсуждения, как вдруг, к его удивлению, герцог досадливо отмахнулся:

— Я хотел вас видеть сегодня не по поводу переделок в моих покоях, барон! Можете сесть. У меня к вам дело совершенно иного свойства.

Позже Лорент так и не смог припомнить, как долго продолжалась его аудиенция, но если бы кто-нибудь обратил внимание на то, как он выглядел до и после аудиенции, то заметил бы, что Лорент постарел за это время лет на двадцать. Из кабинета всемогущего вельможи он вышел совершенно ошеломленным, на негнущихся ногах и, сделав несколько шагов в приемной к ближайшему стулу, рухнул на него. Уставившись невидящими глазами в противоположную стену, Лорент машинально начал аккуратно складывать план, который хотел представить герцогу на одобрение, и засовывать его в папку. При этом его руки тряслись, и от бумаги исходил такой шорох, что это даже привлекло внимание швейцарского гвардейца, стоявшего на часах у двойных дверей Палаты Совета, и тот удивленно воззрился на архитектора.

Лоренту показалось, что прошла целая вечность, прежде чем его одеревеневшие пальцы смогли справиться с застежками папки. Покончив с этим занятием, он медленно встал со стула и, с трудом волоча ноги, отправился в обратный путь. Лоренту было очень жарко: он задыхался и поминутно останавливался, чтобы вытереть носовым платком лицо, по которому обильно струился пот. У него начала кружиться голова, и к горлу подступила тошнота, но он должен был спешить. Нельзя было терять ни секунды. Он, один из самых верных подданных Людовика XV, собирался совершить акт измены по отношению к королю, нарушив повеления, отданные от его имени герцогом Бурбонским. Нужно было увезти Жасмин из Версаля и всем бежать вместе с ней — и ему, и Маргарите. Но куда? В Голландию, или в какое-либо германское княжество, или в Англию?