День цветения - Ярослава Кузнецова

Ах, Адван, Адван. Зачем ты вытащил его, собрат по миске? На черта он тебе сдался, этот Гелиодор Нурран? Еще его супруга — понятно…

— Отец Арамел…

— Да, Рейгред?

— Как вы себя чувствуете? — с тревогой заглянул мне в лицо.

— Не волнуйся, малыш. Все хорошо.

— Может быть, воды?

— Нет, спасибо.

Мальчик напуган. Бедный Рейгред, крепко же досталось тебе ночью. А все потому, что кое-кто решил, что сможет в одиночку поймать убийцу. Нет уж, милый мой, теперь я тебя ни на шаг не отпущу. Будешь здесь, рядом. При мне.

Радвара

Так оно и идет, милые мои — жду "весточек", да Сущих прошу, чтоб не забыли Нашего, не покинули. А уж как самой-то охота увидать его, хоть одним глазком… Откуда он, старого ли господина Ирована человек, а, может, из Ирваргоновых? Как Право перенял, кто его растил-лелеял… Знаю, знаю — не моего ума то дело, а сердце стукотит, ровно дятел…

В общем, с утреца пораньше пошла я в Коготь. Утешительные возжечь (это я — себе, дескать, по делу), да с надеждой глупой старушечьей — вдруг встречу, Нашего-то… Я ж не коснусь его, не окликну, только бы поглядеть на него, на родненького, не помешаю я… Пошла. Не вытерпела.

А в Когте-то Треверры, проклятое семя, засаду устроили. Оно, конечно, Наш в засаду ихнюю не попадется — где это видано, чтоб богами призванный в человечью ловушку попался, — а вот старую Радвару поймали. А ты не лазь, дура, куда не велено. У-у, драконьи дети, лихоманка вас забодай!

Словили бабку глупую да — в Треверргар. Потому как особливо опасная бабка оказалась. Клюка-то моя при мне, небось. Едва-едва не вырвалась у них у троих, да и шишек им наставила порядочно. А потом думаю — пущай отведут к хозявам к своим, гляну, сколько их осталось, хозяв-то.

Идем, значитца, в Треверргар, я спереду, двое сторожей по бокам, за локти меня держат. Правый палку мою несет, с подбитым глазом который.

Сущие Знак подают — не суйся, старая, не в свое дело. Ишь, призванного повидать захотелось! Да кто ты такая есть, чтоб просьбы твои слушать? Утеряла Право, так сиди себе и не рыпайся. И до того уж мне горько сделалось, до того горько… А вдруг подумала: в Когте-то, в засаде ихней, — один всего остался. Ежели Наш придет сейчас, не трое его встретят, а — один! Может, за этим Сущие меня, дуру, в развалины привели? Может, Наш-то кругами ходит, выжидает — в ловушку не попадется, а и войти не суметь, трое все ж таки…

Одно жаль — не успела я увидать, как оно там, в зале. Сколько он, родимый, костерков жег… Ну, да чего тебе, дурище, жалиться, коли ты помочь ему сможешь? Я и не жалюсь. Знаю, чего делать мне. Знаю.

Переполох устроить Треверрам, проклятому семени. Такой переполох, чтоб про все на свете думать забыли. Может, с того и выйдет Нашему какое облегчение?

Адван Каоренец

Опять переполох, боги милосердные! Парни с поста в развалинах поймали кого-то. Я думал — убийцу. Разлетелся. Щас тебе. Бабку старую они поймали, знакомицу мою, Радвару-знахарку! И оную бабку — с почетом, под локотки в Треверргар приволокли.

А развалины — голые! Одного Прыгуна там оставили. А убийца

уже новых волос набрил, только и ждет, чтоб они пост свой бросили…

Ну, я им это все и говорю. С собственным моим мнением об умственных их способностях. Они пялятся. Бухтят — дескать, бабка-то не зря, видать, в развалины шастает, они ж знают, кто в развалины шастает, тот, значит, к убийствам касательство имеет, вот они и подумали, что, ежели бабку допросить…

Ну, что с них взять? Дурни — они дурни и есть.

— Мать вашу так! — говорю, — Вас не думать поставили, а охранять! Ох-ра-нять, ясно?! А ну, за мной, бегом!

— А бабка как же?

— Бабку без вас куда надо доставят! Убийца там уже Прыгуна вашего доедает, небось. А ну, марш!

И побежали мы. Нет, это ж надо! Бабка старая им, видите ли, по шее надавала! Поэтому бабку надобно срочно в Треверргар доставить. Вдруг, значит, она, бабка, и есть убийца, либо, то есть, пособник и сообщник. В-вояки, тоже мне.

Ишь, оба пыхтят, все норовят темп сбавить. Не бегали, небось, по десять кружочков вокруг Большой Площадки в качестве легкой разминочки. Ну, я их подгоняю. Когда словом, а когда и делом. Пинком, то есть.

По дороге.

— Резвей, резвей! Рысью, оглоеды!

— Лошадей надо взять было!..

— Я те щас покажу лошадей! Вперед!

По тропинке.

Лошадей им, ишь ты! Ладно, не страшно. По крайней мере, жирок сбросят. А то вон какие ряшки наели.

— Не отставать, парни! Шевелись!

Ничего, мешки вы мои разлюбезные. Коли так и дальше пойдет, авось поднатаскаетесь.

На холм. Фу ты, и сам устал. Немножко уже осталось. Эдак с месячишко побегать — самое оно. Сто очков вперед каоренским "псам" дадите. В беге, по крайней мере.

Вот и развалины. Я хотел скрытно подойти, а парни заорали:

— Прыгун!

— Прыгу-ун!

— Чего?

Уф, живой, хвала Сущим! Живой, паразит.

— Убивец где, Прыгун?

— Не было. А че там, бабку-то допросили? Сказала чего?

— Да какое там! Не до бабки, Прыгун. Господина Улендира-то — того. Удавили до смерти. И госпожу Иверену.

— Тоже удавили?

— Как есть удавили. Теперича жди его сюда, волосню жечь. С новой, то есть, жертвой.

— Ниче, ребята, нехай приходит. Мы его ужо встренем.

Сами себя подбадривают, а на меня поглядывают жалобно.

— Слышь, Адван…

— Чего тебе, Носатый?

— Ты с нами тута останешься, или как?

И надежда в глазах — что скажу "останусь".

— Нет, парни. Я сейчас в Треверргар смотаюсь. Прихвачу кой-чего. А то от ваших грандиозных идей у меня все из башки повылетело. Я ж хотел тут одну штуковину приспособить, наподобие той, что молодой Рейгред организовал.

— Это какую штуковину?

— Вот принесу и покажу. Ладно, все. Продержитесь полчетверти, потом сменим вас.

И по тропочке в Треверргар двинул.

Эрвел Треверр

Уф-ф, слава Тебе, Господи!

Вот же сумасшедшая старуха! Наконец-то соизволила убраться. Нет, я этого так не оставлю. Ч-черт, руки трясутся… Я этих идиотов, Носатого с Простофилей… я их… Ур-рою! Высечь велю! Хозяин я или нет?! Кто тут вообще хозяин, я или эта исходящая желчью знахарка?!

У-у, карга старая! Ненавижу. Господи, что же это такое делается-то, а?! Какого черта наши крестьяне лупят наших лошадей и наших стражников клюками, а нас поносят на чем свет стоит? Да, небось, на деда Мельхиора не посмела бы так наскакивать, пасть бы свою поганую не разевала. Ох, отец, отец, ты был слишком мягкосердечен. Нельзя так, родной ты мой, они же не люди, волки они, злющие, подлые…

Господи, отец, я ведь только теперь понял — тебя уже нет. Ты не уехал в городской дом, не отправился куда-нибудь с дипломатической миссией, и все, что осталось мне — твои вышивки и память, а тебя самого не будет уже никогда…