Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты - Виктор Владимирович Пузанов

принималось решение о невиновности утратившего чужой товар. Наконец, не ясно, распространялось ли смягчающее действие форс-мажорных обстоятельств на поручителя погибшего должника, тем более, если несчастье произошло в дальних краях.

Из Киевского письма, подтверждаемого данными Иллариона, явствует, что должники некоторое время содержались под арестом в оковах[1907]. Годичное заточение Яакова можно трактовать по-разному[1908]. Вероятно, должников содержали в железе до продажи в рабство. Продажа могла быть отсрочена, если имелась возможность выкупа должника и она более устраивала кредитора. Это предположение не противоречит ст. ст. 54–55 ПП, в которых ничего не говорится о содержании под стражей (как, собственно, и о поручительстве[1909]). Ст. 54 представляет право утратившим по вине нерадивого купца товар выбирать: "…Ждуть ли ему, а своя им воля, продадять ли, а своя им воля". Вероятно, в последнем случае пострадавшие могли содержать должника в заточении, оставляя простор для принятия наиболее оптимального для них решения. В том числе, возможно, и переводить должника на положение закупа[1910].

Имело место, как следует из письма, и освобождение под поручительство с внесением части суммы в виде своеобразного залога.

О содержании должников под стражей в оковах и об ответственности поручителей свидетельствуют берестяные грамоты (далее — БГ) XII — начала XIII в. Особый интерес представляют грамоты №№ 235, 531, 725. БГ № 235 обнаружена в слое второй трети XII в.[1911]. Ее прочтение и перевод неоднократно уточнялись. Последний вариант, предложенный А.А. Зализняком, представляется наиболее логичным: "От Судиши к Нажиру. Вот Жадко послал двух судебных исполнителей, и они ограбили меня за братний долг. А я не поручитель перед Жадком. Запрети же ему, пусть не посылает на меня стражу…"[1912]. Таким образом, из грамоты следует, что у некоего Судиши незаконно конфисковали имущество в счет братнего долга. Конфискованного, видимо, не хватило, чтобы набрать необходимую сумму. Поэтому Судиша опасается ареста.

О поручительстве и об ответственности поручителя идет речь и в БГ № 531 (конец XII — начало XIII в.)[1913]. Из нее явствует, что поручительство оформлялось при свидетелях. Публично же, при свидетелях, под залог, давались деньги в долг[1914].

В грамоте № 725[1915] некто Ремша обращается к Климяте и Павлу с просьбой сообщить архиепископу о том, что его избили и заковали в железо, причем незаконно, т. к. он обидчику ничего не должен[1916]. Видимо, Ремшу обвинили (по его заверению — незаконно) в невыплате долга, о чем свидетельствует фраза: "…А я емоу не дълъжьне ничиимъ же…". Судя по всему, в сложившейся ситуации пострадавший мог полагаться только на вмешательство владыки.

Порука представляла собой тягостный для поручителей институт, о чем свидетельствуют многие источники. В сочетании с широко распространенным произволом кредиторов (характерно, что во всех трех рассмотренных грамотах их отправители жалуются на таковой), порука, видимо, провоцировала серьезную социальную напряженность, которая нарастала по мере прогрессирующего распада больших семей на малые моногамные. Не это ли обстоятельство со временем побудило составителей Псковской Судной грамоты ограничить поручительство суммой, не превышающей 1 руб. (ст. 33)[1917]?

Таким образом, если Киевское письмо составлено в Х в., то оно содержит первые упоминания о долговом рабстве на Руси, поручительстве, процедуре ареста должников, освобождении под поручительство с залогом[1918]. При этом залог, как способ имущественного обеспечения обязательства, и поручительство, обеспечивавшее выполнение обязательства личностью и имуществом поручителя фактически совпадали. Об этом же свидетельствует БГ № 235 XII в.

Вместе с тем при определенных условиях поручитель мог принять на себя роль кредитора. Это происходило в том случае, когда поручитель расплачивался с кредитором за должника. Тогда к нему переходили права кредитора, со всеми вытекающими последствиями. В этой связи представляет интерес БГ № 510 конца XII — первой половины XIII в.[1919]. Ценность ее заключается в том, что она, с одной стороны, показывает ответственность недобросовестного должника перед поручителем и отражает ситуацию, когда исполнение договора займа одновременно обеспечивается залогом и поручительством. Некто Домажир заключил с неким Вячеславом договор займа под залог своего села и еще какого-то имущества. Село, судя по всему, оставалось в распоряжении Домажира, что потребовало поручителя, который своим имуществом гарантировал бы сохранность села и его передачу, в случае неуплаты долга, Вячеславу. Поручителем выступил Кузьма. Однако Домажир бежал, не выкупив заложенного имущества, а его сын с неким Сдылой продали село. Кузьма, видимо, возместил убытки Вячеславу своим имуществом, как поручитель, и предъявил иск Сдыле и Домажировичу. (Видимо, у Вячеслава были какие-то сомнения в отношения залога, поэтому он потребовал поручителя). Грамота интересна и тем, что в ней, наряду с БГ № 531, содержится первое четкое указание на разведение собственно залога и поручительства.

Данная практика распространялась на межобщинные и межгосударственные отношения. Так, в Грамоте Пскова Риге начала XIV в. сообщается о том, как пскович Иван Голова поручился за рижанина Нездильца, который торговал в Пскове и недоплатил некоему Куморде более 20 гривен серебра. Введя Ивана в поруку, должник уклонился от уплаты долга. Иван отправился в Ригу в поисках Нездильца, а псковичи послали рижанам грамоту, с требованием выдачи Нездильца поручителю. В противном случае они грозили взыскать долг на ком-нибудь из рижских купцов, торгующих в Пскове[1920]. Вероятно, речь шла о том, чтобы заставить Нездильца рассчитаться с поручителем, либо, в противном случае, о выдаче его головой как несостоятельного должника. В случае отказа, по древнерусской традиции, наступала коллективная ответственность со стороны рижской общины. Необходимая сумма взыскивалась с какого-нибудь рижанина, а тот потом должен был "искать свои деньги" у Нездильца.

О том, что практика выдачи головой злостного должника была распространенным явлением в отношениях русских земель с Ригой и Готским берегом, свидетельствует ст. 14 первой редакции Договора 1229 г. и ст. 13 Соглашения Смоленска с Ригою и Готским берегом 1230–1270 гг. Правда, ст. 14 второй редакции Договора Смоленска с Ригою и Готским берегом, в отличие от первой редакции, предусматривала в отношении должника выставление поручителя. Из нее же следует, что в случае противодействия со стороны местной общины осуществлению имущественных прав иноземца, она сама выплачивала долг за своего сообщинника. Ст. 13 Соглашения предусматривала перекладывание долга на того, кто "изотьметь дължбита" у смольнянина в Риге или на Готском береге, или у немца в Смоленске.

О практике взыскания долга с сообщинников должника свидетельствуют и другие документы. Так, в Договорной грамоте конца XII в. Новгорода с Готским берегом, с одной стороны запрещается насильственное задержание иностранца (немца в Новгородской земле, новгородца "в Немцехъ"), даже если судебное дело не закончено. Разбирательство отодвигалось на год, до возвращения купца. В