Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты - Виктор Владимирович Пузанов

В сознании уже немолодого человека всплыла драматическая картина его жизни. Воспоминания растрогали князя, вернули прежние переживания. Он сам удивился, что остался живым до сих дней ("оже бо язъ" и далее). Понятно, что это он мог связать только лишь с милостью Божией. Отсюда и естественный вывод: "…Божие блюденье леплее человечьскаго". Вывод, что и говорить, банальный для христианина, однако на фоне драматической судьбы князя получающий мощный нравоучительный заряд. Владимир не случайно подчеркивает, что если даже он в столь бурной жизни уберегся с Божьей помощью, то детям и подавно ничто не грозит без Божьего повеления. В последних словах чувствуется и известная уверенность "в завтрашнем дне" его детей, уверенность, которой не было в свое время у самого Владимира и ради достижения которой ему пришлось прожить бурную, наполненную страстями и опасностями жизнь.

Заботится князь и о престиже своих сыновей, как хозяев и правителей, о том, чтобы их деятельность воспринималась обществом в выгодном ракурсе[1871]. А для этого, помимо надлежащего исполнения своих функций, князь не просто должен быть близок к людям, он должен быть близок, буквально, каждому и в повседневной будничности, и в печали[1872]. Ну и конечно, высокому социальному статусу князя должен соответствовать его моральный облик[1873].

Трудно сказать, кто первым догадался, что "повторение — мать учения". Владимир Мономах, судя по всему, уже знал это нехитрое правило: "Аще забываете всего, а часто прочитаите: и мне будеть бесорома, и вамъ будеть добро"[1874].

Вопрос о степени христианизации домонгольской Руси остается открытым. Однако большинство исследователей ведет речь о живучести языческих представлений не только в широких слоях населения, но и в среде правящей элиты, в том числе княжеской. Своеобразным исключением на этом "полуязыческом фоне", обычно (но не всегда), считают Владимира Мономаха. Думается, ситуация была не столь однозначной. Как представляется, в эпоху Владимира Мономаха христианство пустило достаточно глубокие корни в сознании высших слоев общества и населения крупных городов. Будь это иначе, вряд ли бы христианские пассажи Владимира могли достичь цели. А князь здесь рассчитывал, несомненно, на определенный резонанс. Даже если допустить, что "Поучение" писалось для узкого круга лиц, то письмо Олегу, по своей форме, судя по всему, подлежало более широкой огласке. И если отправитель апеллировал к христианским ценностям, то, следовательно, он рассчитывал на определенный и, понятно, положительный резонанс. Конечно, по формальным меркам, даже князья в рассматриваемое время оставались еще во многом язычниками… Но, сами-то эти "язычники" считали себя "христианами"! И Владимир оперировал к этому христианскому самосознанию язычников, наглядно показывая, что он тверже остальных в вере, а следовательно и выше. Эти своеобразные "проповеди" князя ложились на благодатную почву, особенно в условиях обострения противостояния с половцами. Внешний фактор — вот еще одна питательная среда для укрепления православия на Руси. Фактически противостояние выливалось не только в этническую, но и в конфессиональную форму: нападениям язычников противостояли христиане. Надо отдать должное Русской церкви, которая оперативно среагировала на изменившуюся ситуацию и своей проповедью христианского братолюбия противостояла усобицам, а выведением конфликта в межконфессиональную плоскость содействовала мобилизации сил для борьбы с половцами. Это был мощный идеологический фактор, оказывавший все большее и большее воздействие на общество. Владимир Мономах, несомненно, со своими взглядами хорошо вписывался в эти тенденции.

Говоря об определенной исключительности Владимира, о том, что его мать была гречанкой, носительницей богатых христианских традиций, не будем забывать, что и по отцовской линии князь являлся христианином уже в 4-м поколении. А это значит, что к началу XII в. в крупных городах значительная часть населения являлось христианами в 4-м и более поколениях. И если мы повнимательнее присмотримся к княжой и боярской среде, то христианский феномен Мономаха, конечно, не померкнет, но и не покажется таким уж исключительным явлением. Например, сам Владимир Всеволодович признается, что отказаться от кровной мести Олегу за гибель Изяслава его побудило смирение старшего сына Мстислава[1875], который прислал отцу послание со словами: "Ладимься и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а станутъ си пред Богомь; а русьскы земли не погуби"[1876].

Показателен в этой связи и образ современника Владимира Мономаха, его двоюродного брата, Давида Святославича в "Слове о князьях". Давид, согласно "Слову…", ни к кому не питал вражды, усмирял поднявшихся на него ратью покорностью ("покорениемъ своимъ"), если кто из князей "кривду створяше к нему… он же все на собе притираше"[1877]. Давид был необычайно крепок в соблюдении крестоцелования. Настолько, что соблюдал его даже тогда, когда другие по отношению к нему самому не соблюдали[1878]. Святославич никого не обижал, никому не творил зла и "братья же его" за это "вси слушахуть его, яко отца, и покоряются ему, яко господину". Как следствие — "въ велице тишине бысть княжение его". За такое благочестие прославил Бог угодника своего: перед смертью князя явился ангел в облике голубя и сел ему на грудь, после чего умирающий "душу испусти"; терем, где находилось тело князя, наполнился благоуханием; явилась звезда на небе и встала над телом князя; солнце, по велению господа, не заходило до тех пор, пока князя не положили в гроб. Здесь же, на примере Давида опровергаются "некыя невегласы", утверждавшие, что имеющим семьи спастись невозможно: "Се бо князь не единъ домъ имеаше но многи, князь всеи земли Черниговьскои"[1879].

Таким образом, в "Слове о князьях" проводится мысль о том, что старшие князья могут заставить уважать себя младшую братью не силой, а христианскими добродетелями и тем самым обеспечить мир и тишину своему княжению и своей земле. Именно такие князья особенно угодны Господу. Особо внимание читателя концентрируется на том, что если даже на земле Бог так прославляет чудесами своих угодников, то какой же славы Он удостоит их на небесах![1880]

О существенных прохристианских сдвигах в сознании высших слоев общества свидетельствует пострижение в монахи (несмотря на корпоративное сопротивление) отдельных представителей знати[1881]. Облачился в схиму даже один из Рюриковичей, сын вышеупомянутого Давида — Святослав-Николай, получивший прозвище Святоша[1882]. Показательно и поведение его брата, Изяслава Давидовича, который излечился от смертельного недуга, надев на себя власяницу Святоши. Впоследствии он не только исцелялся ею от болезней, но и одевал идя на рать, благодаря чему оставался невредимым. Но однажды Изяслав согрешил, и "не сме взятии ея на собя, ти тако убьен бысть на полку…"[1883]. Следовательно, князь, если верить патерику, предпочел подвергнуть