Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты - Виктор Владимирович Пузанов

из других стран за помощью в выплате скромной суммы, если вести речь о серебряных монетах. Однако древнерусские реалии также не противоречат обычному пониманию "евр. zeqūqīm" как "серебряные монеты": "на Руси в IX–X вв., — по справедливому замечанию В.Я. Петрухина в комментариях к русскому изданию книги Н. Голба и О. Прицака, — имели хождение серебряные, а не золотые монеты, по-преимуществу — арабские дирхемы"[1891]. Далее Н. Голб задается вопросом, составляли ли эти 100 монет "первоначальную сумму займа или это была обычная в Киеве плата за выкуп пленника" и принимает "за более вероятное второе…"[1892].

На наш взгляд, вряд ли здесь уместно вести речь о выкупе пленника, ведь Яаков оказался в таковом положении не в результате пленения, а вследствие задолженности (как поручитель погибшего должника)[1893]. Из документа следует, что Яаков не относился к неимущим, в противном случае вряд ли бы он смог выступить в роли поручителя за брата[1894]. Вместе с тем, 60 монет (видимо, арабских дирхемов) за его освобождение вынуждены были вносить единоверцы, а оставшиеся 40 монет он отправился добирать по "святым общинам". Судя по всему, имущество Яакова было конфисковано в пользу заимодавцев. Более того — изъятое не покрыло стоимости долга, вследствие чего на поручителя наложили оковы. Таким образом, перед нами разновидность долгового рабства. В отсутствие должника, рабом становился поручитель. Однако Яакова освободили под поручительство киевской иудейской общины после того, как она внесла за него 60 дирхемов залога, с условием, что он потом внесет недостающие 40 монет. Заимодавцы ничего не теряли, так как, в случае необходимости, оставшуюся сумму могли востребовать с поручителей. Таким образом, кредиторы должны были получить 100 дирхемов (60 + 40), которые и составляли сумму выкупа Яакова на свободу. Показательно, что стоимость раба в IX–XI вв. на Севере Европы составляла около 100 дирхемов[1895], т. е., равнялась сумме, которую требовалось внести за свободу Яакова. Из договора 911 г. Олега с Византией следует, что проданный в рабство пленник выкупался либо по цене продажи, либо по рыночной цене раба[1896] ("и возмоут цену его коупящии, или мниться в коуплю наднь челядинаа цена")[1897]. По свидетельству Абу Хамида ал-Гарнати, побывавшему на Руси в 1150 и 1153 гг., проданный за долги в рабство находится в таковом состоянии "пока не умрет или не отдаст то, что заплатили за него"[1898]. Поскольку Яаков не был продан, а находился у кредиторов в оковах, за него была взята обычная "челядиннаа цена".

Свидетельства Киевского письма согласуются с более поздними источниками и в том, что несостоятельность должника вела к рабству. Помимо вышеупомянутого известия Абу Хамида ал-Гарнати, речь идет, прежде всего, о "Слове о законе и благодати" (наиболее близком по времени к письму, написанном между 1037 и 1050 гг.)[1899], не привлекавшемся до недавнего времени, как и само письмо, для решения вопроса о долговом рабстве и социальной стратификации[1900]. Иларион делает социальный срез "с натуры", с современного ему общества[1901], деля его на рабов и свободных. Среди последних уже немало обездоленных: убогих, сирот, вдов. Должники же занимают промежуточное положение между такими обездоленными и рабами. Они еще не рабы, но от рабства их может спасти только выкуп. Владимир, под пером Илариона, предстает не только в роли идеального правителя, но и прежде всего в качестве добродетельного христианина, для которого выкупить на свободу раба — дело богоугодное[1902]. Вместе с тем, вряд ли Илларион погрешил против истины, перенося социальную картину Руси времен Ярослава Мудрого на эпоху Владимира. Возможно, что схожая ситуация в отношении должников имела место и в первой половине Х в., если принять предложенную издателями датировку Киевского письма. Различия — в масштабах явления, определявшихся степенью деструкции родоплеменных связей и прочности родственных уз.

Брат Яакова, если верить письму, пострадал по независящим от него причинам. Тем не менее, поручителя привлекли к ответственности. Согласно же ст. 54 ПП, купец, утративший чужие "куны" по независящим от него обстоятельствам (кораблекрушение, война, пожар), не продается, но выплачивает потерянное частями, "зане же пагуба от бога есть, а не виноват есть". Произвол со стороны кредиторов[1903] в отношении Яакова, видимо, следует исключить. Иудейская община не преминула бы сообщить об этом единоверцам. Можно допустить, что в ту бурную и опасную эпоху, когда коммерческие мероприятия были сопряжены с большим риском, деньги, тем более иноземцам, давали в долг под поручительство, и поручитель принимал на себя все обязательства по риску, в случае гибели либо укрывательства от кредиторов должника. Возможно и другое объяснение, устраняющее противоречие с Русской Правдой. Нам неизвестно, подходили ли разбой и грабеж под форс-мажорные обстоятельства в древнерусской правовой традиции. Ст. 54 ПП отмечает только кораблекрушение, войну и пожар. Первые указания на грабеж, как, в известной мере, смягчающее обстоятельство при утрате взятого на хранение чужого имущества, содержатся в ст. 17 Псковской Судной грамоты. Ст. 55 Судебника 1497 г., в отношении форс-мажора, фактически повторяет ст. 54 ПП. Только ст. 90 Cудебника 1550 г. в числе смягчающих обстоятельств, наряду с уже упоминавшимися ("традиционными", так сказать), указывает на разбой: "А который купец, идучи на торговлю, возмет у кого денги или товар, да на пути у него утирается безхитростно тот товар, истонет, или згорит, или рать или розбой возмет, и боярин, обыскав, тому велит дати цареву и великаго князя полетную грамоту с великого князя печатью: посмотря по животом, платится исцом в ыистину без росту". Появление такого дополнения в Судебнике 1550 г. можно объяснить рядом обстоятельств: 1) резким усилением преступности[1904] и ужесточением ответных мер со стороны правительства; 2) проведением губной реформы, позволившей более эффективно бороться с преступностью и четче фиксировать правонарушения и др. Возможно предположение, что в древности утрата чужого товара вследствие разбойного нападения могла рассматриваться как неосторожность со стороны пострадавшего, который должен был сам позаботиться о безопасности[1905]. В условиях слабости правовых структур отнесение разбоя к форс-мажорным обстоятельствам могло допускать и злоупотребления со стороны недобросовестных держателей чужого имущества. Впрочем, отсутствие в законодательных актах указаний на разбой не может свидетельствовать о том, что он не подходил под форс-мажорные обстоятельства[1906]. В любом случае, видимо, следовало еще доказать, что занятые братом Яакова деньги действительно отобраны разбойниками. Нам не известно, где и при каких обстоятельствах погиб должник, было ли обнаружено его тело, имелись ли прямые свидетели произошедшего и т. п. Судебники 1497 (ст. 55) и 1550 (ст. 90) гг., предусматривали соответствующий сыск, на основании которого и