Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты - Виктор Владимирович Пузанов

требовалось определенное идеологическое обоснование, которое легитимировало бы несоблюдение роты в отношении половцев и сформировало бы лояльное отношения к такой практике в древнерусском обществе (по принципу — раз они так поступают, то и нам можно).

Вместе с тем, в "Поучении" это событие передано Мономахом абсолютно нейтральными тонами, в числе других его трудов и подвигов: "И пакы Итлареву чадь избиша, и вежи ихъ взяхом, шедшее за Голтавомь"[1828]. Нет ли здесь противоречия? С одной стороны, летопись рисует Владимира Мономаха весьма удрученным тем, что вынужден преступить роту, а с другой, сам он в "Поучении" говорит об этом эпизоде, как об одном из своих подвигов? Умалчивая, правда, и это тоже показательно, о роте.

Возникает закономерный вопрос: а не способствовал ли этот случай, в той или иной степени, укреплению христианских принципов князя? Ведь человек, совершивший неблаговидный поступок, нуждается в оправдании, а только христианство могло оправдать нарушение клятвы, данной неверным, тем более, что саму роту рассматривало как грех. И не советовался ли он по этому поводу, что вполне естественно, с духовенством. Вопрос же о роте половцам в своем "Поучении" обходит стороной по ряду причин. Во-первых, это, все-таки, было не вполне социально престижное деяние. Если избиением половцев гордиться еще можно было, то способом оного — вряд ли. Во-вторых, как христианин, Владимир, возможно, просто пытался не будоражить лишний раз проблему роты. Ведь для христиан рота, тем более в отношении неверных, не существует. Такая позиция, быть может, успокаивала потревоженную совесть Мономаха (если, конечно, она была потревожена). Иное дело — целование креста. Владимир не случайно акцентирует на этом внимание в "Поучении". Если это так, то тогда снимается и противоречие между ПВЛ и "Поучением" по вопросу об Итларевой чади. С одной стороны, Владимир гордится тем, что не нарушал крестного целования[1829] (а его он, видимо, действительно, не нарушал), а с другой — в число трудов и подвигов вносит избиение Итларевой чади, с которой, незадолго перед этим, ходил роте.

Не в этом ли отношении христианина к язычникам заключался секрет особого успеха Владимира Мономаха в борьбе с половцами? В отличие от других князей, в той или иной степени скованных языческими условностями, он поступал в отношении врагов рода русского, христианского, как библейские герои в отношении врагов иудейского народа?

Впрочем, не идеализируем ли мы древнерусское общество, его благородство, в отношении противника? Первичным фундаментом "благородных традиций" (по-крайней мере, большинства), имевших место в древности, являлся прагматизм — боязнь кары (богов, предков и т. п.) за нарушение установленных ими правил и норм поведения. Поэтому-то нововведения требовали внешней санкции: ссылки на "старину" (оправдания "стариной"), проявления божественной воли и т. п. В этой связи избиение Итларя и его чади могло быть воспринято обществом в зависимости от его последствий (по ним судили, угоден ли поступок Господу). За избиением же последовал победоносный рейд Святополка и Владимира на половецкие вежи, в ходе которого русские взяли богатую добычу скотом и челядью[1830]. После чего князья-победители, гневаясь на Олега Святославича, отказавшегося выступить с ними заодно в степь, потребовали выдачи находившегося у него сына коварно убитого Итларя: "Се ты не шелъ еси с нама на поганыя, иже погубили суть землю Рускую, а се оу тобе есть Итларевичь: любо убии, любо и даи нама. То есть ворог [нама и] Русьстеи земли"[1831]. Таким образом, Владимир не только не проявлял какого-то внешнего раскаяния по поводу нарушения роты половцам, но и, вместе со Святополком, попытался сделать сообщником в этом деле Олега Святославича. Эти же события свидетельствуют об одобрении действий Мономаха киевским князем. Правда, иного мнения придерживался Олег. Он не послушал братьев "и бысть межи ими ненависть"[1832].

К сожалению, отношение к своим, русским, православным, когда они оказывались в качестве противника, было, нередко, не лучше, чем к половцам. Наглядный пример — описание Владимиром Мономахом взятия и разорения Минска, в котором он с черниговцами и половцами не оставили "ни челядина, ни скотины"[1833].

В наиболее полном и законченном виде идеал доброго христианина и князя (не просто князя, а князя-христианина или, другими словами, христианина, облеченного княжеской властью), в понимании самого Владимира Мономаха, предстает в его знаменитом "Поучении".

Очерк 3. Образ князя-христианина в "Поучении" Владимира Мономаха: идеальные конструкты и исторические персонажи

Исследователи неоднократно подвергали данное произведение детальному текстологическому анализу[1834]. Имеется предположение, что "Поучение" первоначально "состояло из трех самостоятельных частей: собственно "Поучения" (или "Летописи"), "Автобиографии" и письма к Олегу Святославичу, которые "были соединены" в одно целое самим Владимиром Мономахом[1835]. Однако уже В.Л. Комарович подверг критике тенденцию на искусственное расчленение памятника, полагая, что, все, кроме письма к Олегу Святославичу, следует "рассматривать как единое и цельное произведение самого Владимира Мономаха… Одно с другим — традиционная дидактика с личной исповедью, автобиография с поучением — сплетено в его "грамотице" от начала и до конца с чисто авторской нерасчлененностью"[1836]. "Особенно малоудачным приобретением новейшей историографии" назвал выделение "Автобиографии" "в качестве самостоятельного сочинения Мономаха" А.А. Гиппиус. Исследователь справедливо отметил, что "этот взгляд, пришедший на смену традиционному представлению об "Автобиографии" как органической части "Поучения", никогда и никем специально не обосновывался"[1837]. На основе тщательной текстологической реконструкции текста, А.А. Гиппиус показал, что "автобиографический рассказ о "путях и ловах" присутствовал уже в исходном варианте "Поучения""[1838].

Выводы сторонников мнения об органическом единстве "Поучения" и "Автобиографии" более убедительны и обоснованы. Скорее всего, и "Поучение", и "Автобиография", учитывая их неразрывную логическую связь, изначально задумывались как одно целое. Более того, "Поучение" без "Автобиографии" не работает на основную идею произведения и как самостоятельное сочинение не воспринимается. Ведь, если так можно выразиться, перед нами "теоретическая" и "практическая части" дидактического произведения. В собственно "Поучении" выдвигались требования, обрисовывалась модель должного поведения, а в так называемой "Автобиографии" Владимир Мономах иллюстрировал выполнение выдвигаемых норм и требований на своем личном примере[1839]. Конечно, совпадения полного не было. Да и не могло быть. Для Владимира главное было показать, что соблюдение декларируемых им христианских норм вполне возможно, что лично он всегда имел страх Божий в сердце, и действовал по правде. По словам Р. Пиккио, "наставительный характер произведения заставляет нас поверить в то, что автор… не столько обращался к наиболее авторитетным религиозным текстам русской Церкви, сколько истолковывал определенные предписания церковной политики"[1840]. Вернее бы было, на наш взгляд, сказать, что Владимир Мономах не столько обращался к