Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

Говорят, что перед этим один из фюреров был в гетто и угощал будущих жертв конфетами.

Гестаповцы бросали в яму живых детей и засыпали землей. Стонала и шевелилась земля. Невозможно ни представить себе, ни осознать такое. Когда подхожу к юденрату, кажется, этот стон слышится и сейчас…

…Говорят, что последние жертвы погрома, который был 2 марта, вывезены и расстреляны в Койданово.

Из дневника Ляли Брук

«…Голод страшный. Холод еще хуже. Мы живем в больнице, в палате, где работала мама. Тут были скарлатинозные больные. Потом вся больница заполнилась тифозными.

26 марта заболела мама. Через несколько дней слегла и я. У нас был сыпной тиф в тяжелой форме. Я его выдержала, хотя очень похудела.

За одним несчастьем следует другое. 16 апреля не стало нашего папы. Такого доброго, любимого человека.

…Никогда не забуду, как в больницу людям приносили передачи. Нам некому было носить. И вдруг:

– Брук! Буханка хлеба и три куска сахара.

И записочка от Яшки Черного, моего товарища по школе. Он принес мне две передачи. Спасибо, дорогой друг.

Когда был жив отец, он тайком навещал Толика. Оказывается, Толик не у Лены Соколовой, а у другой соседки – Гали Тумилович.

Мы ее раньше не знали… Живет она с мужем, но детей нет, потому и попросила нашего Толика.

…Так вот в больнице мы получили от нее записку и установили с нею связь. Муж у Гали шофер. Когда мы вышли из больницы, они передали нам продукты».

Из записей Берты Моисеевны Брук

«…Палачи ворвались в нашу больницу… и перебили всех больных из 31-й палаты. Среди них был мой муж. Так оборвалась жизнь Жени, который со дня на день должен был получить документы, чтобы вырваться из города и встать в ряды народных мстителей.

…Я не знала, что навсегда потеряла своего лучшего друга в жизни, что у Ляленьки нет больше отца, такого самоотверженного человека. От меня это утаивали. Но я слышала плач Ляленьки, которая лежала рядом на кровати.

Когда немного окрепла, начала вставать, Ляленька мне все сказала. Я еще даже плакать не могла, не могла осознать того, что творилось вокруг, лежала, опухшая от голода…

К нам в больницу пробралась Тася – сестра Гали Тумилович, которая после первого погрома забрала к себе Толюшку…

…Тася принесла немного бураков, картошки и кусок хлеба. С той поры не чуралась нас, помогала, чем могла».

Рядом

Нас ведут в колонне. Проходим мимо тюрьмы на улице Володарского. Тут сидят те, кто сражался против фашистов. Кто они? Может, среди них есть и мои знакомые? Мысленно благодарю узников. Знаю, что их ожидает, и сердце разрывается от боли.

Не раз уже думаем: как же связаться с подпольщиками, партизанами? И мама, и я, сорвав латки, отлучались с работы, блуждали по улицам в надежде встретить знакомых.

С тех пор, как приехал Лейман, оставлять работу очень опасно.

Сегодня я в колонне без Аси и Юли. Ася с тяжелой ангиной. Юля начала кашлять кровью. Дрянная погода, вечно мокрые ноги здоровья не прибавляют. Девчонки расхворались, не пошли на работу…

Что делать? Как найти выход? Наверное, и в гетто есть подпольщики. Как связаться с ними?

У нас ведь столько знакомых в городе! Хоть кого-нибудь встретить! Люди сейчас не очень-то разговорчивые, а вдруг?

Неожиданно на углу улицы Урицкого вижу девушку. Она поворачивается ко мне.

– Нина! – узнаю Нину Липницкую, с которой когда-то была в пионерском лагере в Тальке.

– Я тебя давно ищу, – шепчет Нина.

Хорошо, что сегодня в гетто нас ведет Отто! Он делает вид, что ничего не замечает. А Нина идет рядом.

– Мама, сестра живы?

– Пока что живы… А как ты?

– И не спрашивай… Возможно, мне удастся тебе помочь… Достать для тебя паспорт… С ним ты выберешься из гетто…

– А мама, сестра?

Нина пожимает плечами.

Быстро отдает мне сверток.

– Тут хлеб, немного сала.

С любовью, с невыразимой тоской гляжу я на Нину. Боюсь, что вижу ее в последний раз. В моем положении каждая встреча может стать последней.

Мы приближаемся к воротам в гетто. Разговаривать здесь очень опасно.

– Нинок, – чуть слышно говорю я, – как хорошо, что мы вместе. Спасибо тебе. Прощай!

Нина шепчет:

– До свидания. Постараюсь помочь тебе.

Она отдаляется от колонны. Я уже не вижу ее за толпой.

Вспоминаю пионерский лагерь в Тальке. Там когда-то мы выступали в самодеятельности, пели: «Мы шли под грохот канонады, мы смерти смотрели в лицо…»

Мы и сейчас смотрим смерти в лицо. Мы вместе, мы рядом.

Картошка, хлеб, медикаменты…

Теперь можно продержаться еще какое-то время. Мама ходила к Ефиму Абрамовичу Давидовскому. Он живет на Ратомской. Это бывший мамин пациент. Его дом не сгорел. И он меняет кое-что из одежды на харчи.

Ефим Абрамович обрадовался маминому приходу. Поделился всем, что имел. Мама принесла от него настоящее богатство: хлеб, муку, картошку! Дал кое-какие медикаменты из своей домашней аптечки. Люди очень часто приходят к нам за помощью. А как можно помочь без лекарств? А еще мама принесла от Давидовских гематоген. Мы полакомились им – настоящий шоколад!

Рафалок

Снова видели Мирку Маркман из юденрата.

– Как живешь? – интересуется задира, бывший студент Рафалок Новодворец.

Мы знаем, что этот красавец с цыганскими глазами нравится ей.

– Лучше не бывает! – смеется Мирка.

– А чем занимаешься?

– Работаю милиционером, – не то серьезно, не то с усмешкой отвечает Мирка. – Видел до войны женщину-милиционера? Нет? Ну так теперь посмотри.

– А где твой работает?

– Мой? Отгадай загадку! Руки грязные, но харчи есть…

– А у тебя руки чистые?

Мирка сначала не догадывается, на что намекает Рафалок. Смеясь, она протягивает юноше руки. Мол, чистые, посмотри. А потом понимает, в чем дело:

– Ты что это? А ну проваливай в колонну! И не попадайся…

Чудовище в женском обличье.

Скрипач Касталянский

Вот что рассказала мне Нела Литвак.

Их колонну водят на работу в гебитскомиссариат. Там идет какое-то строительство. Вместе с каменщиками работает Лазарь Касталянский. До войны он был скрипачом.

Про то, что Лазарь скрипач, узнал один из немцев. И вот чудо: принес музыканту скрипку. Приказывает играть. Скрипач отказывается, ссылается на то, что давно не держал в руках инструмент, что уже и пальцы не слушаются, и со слухом неладно после контузии…

Немец наставляет пистолет.

Лазарь начинает играть. Пальцы вначале действительно не слушаются. После – словно вырывается на волю душа. Душа Лазаря. И душа скрипки. Он играет Шумана. Слезы текут по его лицу.

…Через несколько дней немец снова принес Касталянскому скрипку. Лазарь