Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

Ноэми просила Славу не рисковать. Но он успокаивал, обещал, что скоро добудет для нее паспорт и они вместе уйдут из Минска. Понимаем: к партизанам или искать их…

* * *

Я свидетель того последнего страшного свидания Ноэми и Славы.

Наша колонна возвращается с работы.

Уже видны входные ворота, обжигающая сердце надпись на них: Eintritt verboten! Zutritt verboten![26]

Вдруг Ноэми хватает меня за руку, шепчет:

– Вон Слава в полицейской форме.

Он приближается к нам, расталкивает колонну, успевает что-то отдать Ноэми. В тот же момент к ней бросается полицай, вырывает из рук сверток, разворачивает.

– Паспорт, – кричит он, – паспорт!

Слава сделал все, что мог, чтоб вызволить Ноэми. Но, видно, за ним уже следили…

Теперь их ведут обоих: Ноэми и Славу. В тюрьму или сразу на расстрел?

В сердце моем отчаяние.

Можешь без латок

Отто очень хорошо относится к Ане Ботвинник. Аня – учительница. Рыжеватая, с удивительным бело-розовым цветом лица, серыми глазами, спокойная, сдержанная. В свое время, доброе довоенное, Аня преподавала и математику, и немецкий язык. Аня у Отто и у нас за переводчицу.

Аня познакомилась с Отто раньше нас. Тогда он впервые получил колонну рабочих и поинтересовался, кто понимает по-немецки. Аня не хотела признаваться. Но женщины указали на нее. Отто поговорил с нею и удивился:

– Наверное, у тебя были богатые родители и учили языкам?

– Нет, мои родители были простые рабочие люди. Нас всех учило государство, причем бесплатно. А потом я сама стала учительницей.

Отто с уважением относится к Ане. Приносит кофе. Как-то увидел, что она торопливо пришивает свою желтую латку (недавно ходила в город), подошел и сказал:

– На работе можешь ходить без латок. Пришьешь после, когда в гетто пойдешь.

Отто – необычный человек! В этом мы убедились.

От Ани узнали, что его фамилия Шмидт, что он инженер-строитель, ненавидит Адамского и Леймана – шефов фирмы «Готце – Лейман», на которую нас заставляют гнуть спины.

Бедная Ханка

Бедная Ханка… Искалеченная душа… Ей же всего шестнадцать… Этот нелюдь долго выслеживал ее. Неудивительно, что она ему нравится! Одни косы чего стоят! Длинные, черные. А сама – что птаха трепетная. Доверчивые голубые глаза, ямочка на подбородке.

Варвар! Вынудил, взял ее силком.

Воспользовался своей властью – блюстителя порядка. Геттовский полицай! Такой же полицай, как те бобики, что там, за проволокой.

Обманул Ханку. Сказал, что сможет предупредить ее про облаву на Зеленой улице, где она живет, спрячет в юденрате. Только за это она должна прийти к нему… Мол, просто так прийти, поговорить…

И Ханка поверила. Пришла в назначенный час.

Ингрид

– Беги, молодежь хватают! – кричит мама и толкает меня в противоположную сторону.

Я бегу и вижу, что и оттуда надвигается цепь зеленых шинелей.

Слева – дворы и дома Обувного переулка. Справа – колючая проволока зондергетто.

Уже слышатся немецкие команды, крики людей.

Все! Западня! Выхода нет!

– Mädchen! Mädchen![27] – вдруг доносится голос со стороны зондергетто.

Я поворачиваюсь и вижу возле проволоки девочку.

– Hier, schneller[28], – шепчет она и делает в ограждении проход.

Я пролезаю на территорию зондергетто. Останавливаюсь там, будто опасность уже миновала, выглядываю, ищу глазами маму. Ее не видно.

– Schneller, schneller komm ins Haus[29], – тянет меня за руку девочка.

И мы забегаем в дом.

Я чуть отдышалась. Кидаюсь к окну, беспокоюсь: «А вдруг это снова погром?»

– Mutti, Vater, dieses Mädchen ist aus einem Getto[30].

Незнакомые люди смотрят на меня. Потом что-то спрашивают.

Я не понимаю. Часто, прерывисто дышу.

Женщина подает мне стул, приносит стакан воды.

Я в изнеможении падаю на стул, осматриваюсь. Тотчас появляется мысль, что бывших хозяев дома, должно быть, уничтожили, а этих, новых, поселили тут недавно. Шкаф, комод, кожаный диван с высокой спинкой. Такая мебель была почти в каждом довоенном доме. Но что это так притягивает взгляд? Чемоданы! Не наши, заграничные. Их четыре, стоят один на другом. И на столе какая-то удивительная вещь. То ли ларец, то ли шкатулка с мозаичным рисунком. Не могу оторвать взгляда от шкатулки. Видно, девочка замечает это. Она открывает ее. Звуки Турецкого марша ошеломляют меня.

– Моцарт… Моцарт… – шепчу я.

Хозяева сдержанно улыбаются.

Ну да! Это ж родители девочки, которая спасла меня! Высокий худой отец и маленькая тоненькая мать.

Моцарт… Добрые глаза людей… Другой мир, думаю я, совсем другой мир… Но спохватываюсь: это остатки того довоенного мира.

Смолкает волшебная музыка.

– Danke, danke[31], – говорю я и направляюсь к дверям.

– Nein, nein! Ich sehe nach[32], – останавливает меня женщина.

Но девочка опережает ее.

Ингрид!

Вот как зовут мою спасительницу. Какое красивое имя!

Ингрид быстро возвращается. Бледное, испуганное лицо. Она что-то рассказывает родителям. Я вслушиваюсь и понимаю: возле ограждения лежат убитые мальчики.

– Mit Flicken?[33] – спрашиваю я. (Если с латками, значит, из нашего гетто.)

Ингрид утвердительно кивает головой.

Понимаю, мое присутствие для хозяев небезопасно. Снова направляюсь к дверям. Отец девочки останавливает меня. Замечаю, какое у него желтое, измученное лицо. Вдруг он затрясся от кашля. На приложенном к губам носовом платке – кровь. Он быстро отворачивается, прячет платок в карман.

…Сколько же времени я здесь? Хозяин выходит из дома. Мне кажется, что его нет целую вечность. Наконец он возвращается и говорит, что можно идти.

– Danke, danke, – шепчу я и бегу к ограде.

Ингрид через дырку выпускает меня.

Я бегу к себе на Слободской. Мысли путаются: как там мама с Инной? Не схватили ли моих подружек Броню и Леночку Гольдман? Кто они, мои спасители из зондергетто? Откуда их привезли? Какой больной у Ингрид отец… Наверно, чахотка. Неужели умрет? Умрет?

В гетто, кажется, из моих знакомых никто не умирал своей смертью… Только насильственной…

Ночной погром

31 марта 1942 года.

Просыпаемся от стрельбы. Она совсем рядом. До этого ночью погромов не было. Что ж это такое?

– Партизаны! – бросается к дверям Хаим Пульман. – Я иду с ними!

Не успеваем опомниться. Хаим хватает лом, выскакивает из дому. И тут же выстрел. Мы понимаем: Хаим убит, это снова погром или облава.

Гуртом забиваемся в маленькую комнатушку. Дверь баррикадируем шкафом. Поглядываем в окно. Сидим, затаив дыхание.

…Голоса немцев и полицаев где-то рядом. Отодвигаемся от окна, но так, чтобы просматривался двор. При свете месяца и фонариков видим, что из дома напротив (он числится по Коллекторной улице) выгоняют людей. Женщины выносят на руках детей. Кого-то тащат по земле. Людей подгоняют прикладами, ставят у