Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

– Zum Wand! Von Wand![34]

Люди поворачиваются то лицом, то спиной к стене.

– Schneller! Schneller![35]

Люди кружатся быстро, быстро, как заводные. Не выдерживают, падают…

– Stehen![36]

Все останавливаются.

Как спрятаться от криков, плача, которые доносятся с улицы?

Раздаются выстрелы. От ужаса прижимаюсь к маме, Инне. Что-то плывет перед глазами, ноги становятся ватными…

Издалека доносится грохот. Нет, это не издалека. Барабанят в наши двери. Ясно слышен разговор:

– Мы тут, кажется, не были?

– Точно, не были!.. Но куда они подевались? Может, Софронов повыгонял их? Залазь в погреб.

Мы затаились, не дышим. Боимся за Павлика. Его, трехлетнего малыша, мать прижала лицом к груди, чтоб не плакал, не кричал.

Видать, полицай слазил в погреб, потому что слышим:

– Пусто! Нет никого.

Они уже возле шкафа, который скрывает нас. Открывают шкаф, копошатся в одежде.

– Бери своей Раисе…

– Гы-ы-ы, оно большое… Лучше это возьму. А ты чего не берешь?

– Мои жидовского не носят.

Отходят. И вдруг выстрел. В шкаф. Бывают вещи, которым нет объяснения: никто из нас не ойкнул, не закричал. Даже Павлик.

Полицаи ушли. Но мы не выходим из укрытия. Светает.

На улице у стены убитые. Видим нескольких евреев из зондергетто. Их сразу отличаешь от наших по одежде. У одного на груди желтая звезда – могендовид, иудейский знак. Немцы стали заставлять евреев из зондергетто носить эти желтые звезды, как нас – желтые круги.

Здесь же немцы и полицаи. Слышен разговор. Может, это пришла похоронная команда? Немцы ж подготовили своим землякам-евреям роль могильщиков. Заставляют хоронить убитых из нашего гетто. Наверное, сейчас понесут их на кладбище… Но что это? Расстрелянных складывают штабелями.

Тот, что с желтой звездой, отходит в сторону. Он совсем недалеко от нашего окна. Машет руками, плачет, его тошнит. Полицай прикладом толкает его к штабелю мертвецов, заставляет переносить убитых.

* * *

По гетто пронеслась волна ночных погромов. Один из них был по соседству, в нашем Слободском переулке.

Ночи стали такими же страшными, как и дни.

Кровавые ручьи

Мару Энтину привезли в инфекционную больницу в тяжелом состоянии. Температура за сорок, бред. Диагноз: брюшной тиф. Все же ее выходили.

Она была совсем слабой, не могла двигаться. Рядом лежало маленькое дитя. Больные грустно шутили:

– Кто быстрее начнет ходить, Мара? Ты или это малое?

Страшная весть про ночной погром сразу долетела до больницы. Там, в Слободском переулке, жила Бетти Яковлевна Столина, которая была для Мары второй матерью. Маре еще не позволяли вставать с постели, но девушка взяла палки и, опираясь на них как на костыли, дошла до Слободского. Она увидела кровавые ручьи на снегу, гору убитых. Дом, где жила Столина, пока не зацепили. Мара бросилась искать Бетти Яковлевну, но в квартире никого не нашла. Девушка поняла, что люди прячутся в подвале. Стала кричать:

– Выходите! Выходите!

Люди стали вылазить из укрытия. Мара увидела измученную, окаменевшую Бетти Яковлевну…

Когда вернулся домой

В этот день в доме Темкиных была радость. Сеня принес домой кусок сала и яйца. Вообще в последнее время юноша частенько незаметно убегает в город. Мужества и ловкости ему не занимать. Ну просто на глазах вырос, и такой отчаянный! Глаза блестящие. И такая решимость в лице.

Днем была радость. А ночью…

Дом Сени стоит возле самого ограждения. Спят в гетто чутко, прислушиваются к каждому звуку. Сеня первым увидел немцев, которые окружали дом.

– Прячьтесь! Бегите! – закричал он, разбил окно и выскочил на Шорную, за ограждение.

Когда вернулся домой, застал только мать. Она спряталась под кроватью, и ее не нашли. Уцелела.

Все в доме были перестреляны. Сестру Сени Ривочку нашли на Обувной. Она пыталась бежать. Ее закололи штыком.

Сыпняк

В гетто была эпидемия сыпняка. Мама ходила в инфекционную больницу, участвовала в ликвидации сыпного тифа.

Вообще-то она невропатолог, а в гетто и за терапевта, и за педиатра, и за травматолога… и за чернорабочую.

Только теперь мама рассказала мне про эпидемию. Очень боялась, чтоб немцы не дознались об этом. Они бы уничтожили гетто. Врачи, весь медицинский персонал молчали. Делали вид, что в инфекционной больнице лечат от других болезней.

Пока что…

Я уже не в первый раз прохаживаюсь возле ограждения зондергетто. Очень хочу увидеть свою спасительницу Ингрид. Может, она или кто-то из ее родителей подойдет? Часто вспоминаю их. Музыкальная шкатулка… Моцарт… Их смелость… Им я обязана жизнью…

Если я увижу Ингрид, передам ей вот этот учебник немецкого языка для учащихся седьмого класса. Я нашла его в квартире в Слободском переулке. Видимо, кто-то из детей перед войной учился по нему.

Долго хожу возле зондергетто, а Ингрид не вижу. Их еще не хватали, не расстреливали. Из них формируют похоронные команды, приказывают после погромов собирать и хоронить убитых. Вот на какие работы гоняют! Но пока что не расстреливают… Пока что…

Убийство под музыку

Еще одна садистская выдумка… На площади у юденрата звучит музыка. Немцы собирают людей на аппели – это немецкое слово означает «перекличка», его знают в гетто все. На них выступают с речами, зачитывают приказы. А бывает и такое: выводят людей и тут же расстреливают просто так, под музыку.

Утром мы с Асей к юденрату, где собираются люди на работу и где проводятся аппели, теперь не ходим. Присоединяемся к колонне по дороге, на Республиканской. Это очень опасно, рискуем жизнью. Но на аппелях с музыкой еще опаснее, еще страшнее.

Выродки

Люди с ненавистью говорят о выродках из юденрата и геттовской полиции: Розенблате, Эпштейне, Вайнштейне, Сегаловиче, Тульском, Ришельевском. Розенблат и Эпштейн из Польши. Это какие-то ошалевшие прихвостни.

Подлюг ненавидят и многие из тех, кто вынужден работать в юденрате. Не раз мы слыхали, как они отменяли распоряжения немецких холуев во время отправки колонн на работу. Видно, с какой ненавистью и брезгливостью относятся эти люди к изменникам.

Цорес

Я снова возле проволоки зондергетто. Снова ищу Ингрид. А рядом происходит что-то из ряда вон выходящее. Глазам своим не верю. Спекулянтка проникла в гетто и меняет харчи на вещи.

– А что у тебя есть продать, девочка? – спрашивает спекулянтка. (Слово по-русски, слово по-немецки.)

– Цорес, – слышу я знакомый голос.

Цорес – по-еврейски «горе». Присматриваюсь и вижу Ингрид. Светло-каштановые волосы, теплый приветливый взгляд.

– Ингрид! Ингрид! – кричу я и протягиваю девочке учебник.

Долго у колючей проволоки задерживаться нельзя. Я называю Ингрид свое имя и договариваюсь встретиться здесь завтра, когда вернусь с работы.

* * *

У Ингрид