Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

девушке. Симпатичное лицо, решительность во взгляде. Ее любит парень-белорус, с которым она когда-то училась в школе. Он передает продукты, хочет вывести Мару из гетто.

Мара пережила ужасное еще летом, до того, как попала за колючую проволоку. К ней в комнату однажды зашел немец. Спросил, есть ли географические карты, радиоприемник. Мара ответила, что нет. Немец внимательно посмотрел на нее и начал толкать к кровати. Мара стала кричать. В комнату ворвался ее отец с топором, прибежали соседи.

Удивительно, но немец почему-то не стал стрелять.

Тогда – пронесло…

Лейман

Ноют спина, руки, шея. Ноги подкашиваются. Сколько тачек с камнями, глиной, цементом перетаскали! Поначалу считали: пять, десять, двадцать. Потом перестали считать. Сегодня нам повезло. С утра раза два отдыхали. Разрешил шеф Отто, который командует нами. Нет, Отто не из коричневой своры. Даже внешне он не похож на них. Глаза у него добрые и отчего-то грустные. Он всегда позволяет отдохнуть, когда поблизости нет Леймана, одного из хозяев фирмы, в которой мы работаем.

Лейман ходит по стройке, заглядывает в каждый угол и громко кричит. Пронзительный, гортанный крик его слышен издалека. Мы прячемся от него. Никогда я не слыхала такого мерзкого голоса. Он вызывает в душе такую же боль, как свист хлыста, с которым хозяин никогда не расстается.

Бьет Лейман наотмашь. Подойдет и внезапно полоснет, как саблей. Словно предлагает игру в скакалку с неудачным концом – ударом по ногам. И тогда довольно хохочет. От его рогота становится страшно.

Он пугает нас самим своим видом. У него рыжие волосы, красное лицо с распухшим носом, вылинявшие брови и зеленые колючие глаза. Поражает и обувь: высокие коричневые краги с ремнями и металлическими пряжками.

Я ненавижу его. Он недавно бил маму. Кажется, в тот момент он бил и меня. Бил, смеясь, с радостью.

…Вместе с Гитой Ефимовной Мацкевич, красивой, представительной женщиной, врачом, мама тянет тачку. Лейману это доставляет удовольствие: два врача в одной упряжке. Он внимательно следит за ними, держа в руках хлыст.

Мы с Асей идем следом за мамой и Гитой Ефимовной. Вдруг мама спотыкается, падает. Из тачки вытекает раствор.

Я бросаюсь к маме.

Лейман изо всей силы стеганул ее по спине. Бегу спасать маму. Хватаю на лету хлыст. Я уже не боюсь палача.

Плачу и кричу что есть мочи:

– Schlage Mutti nicht! Sie ist doch ein Mensch![18]

Удивительно, но Лейман перестает бить. Он поглядывает то на маму, то на меня. Потом переводит взгляд на Отто.

Тот смотрит на него с укором.

Лейман визгливо вскрикивает Verflüchte Juden![19] и отходит.

Отто

У Отто взгляд добрый, участливый. Он уже в летах, наверное, за сорок… С явной благосклонностью относится к еврейке Эдит.

Здесь работают две еврейки из Германии – Эдит и Линда, которые живут в зондергетто. Зондергетто – место, где поселили евреев, вывезенных из разных городов Германии и из других стран Западной Европы. Но у нас их всех называют немецкими, а чаще гамбургскими евреями. Зондергетто находится в нашем гетто, но особняком, огорожено колючей проволокой.

Эдит и Линда держатся вместе. Линда – маленькая, слабая. Она как тень ходит за Эдит. Даже в этой обстановке Эдит выглядит женщиной, исполненной достоинства. Тяжелый валик светлых волос, высокая тонкая шея, светло-серые глаза с длинными ресницами. Ходит легко, как балерина. Возможно, она и в самом деле балерина?

Мы с Асей наблюдаем за Отто и Эдит. Немец охотно разговаривает с ней. Часто замечаем, как Эдит и Линда едят серый немецкий хлеб. Это, конечно, угостил Отто.

Встречаемся взглядом с Отто. Он что-то говорит Эдит, потом обращается ко мне.

Выяснилось, что Эдит хочет научиться говорить по-русски. Я недоумеваю: в такое время учиться, когда не знаешь, будешь ли через минуту жив? Эдит начинает разговор:

– Я понимаю слёва: «клеб», «дом», «горёд».

Ага! Она уже знает несколько слов.

– Bitte[20], – волнуюсь я.

– Hübsches Kind[21], – говорит Отто.

Эдит объясняет, что Отто говорит обо мне, что я напоминаю ему дочку Магду…

Как это странно: где-то в Германии есть девочка, немка, похожая на меня!

Может, потому этот немец всегда хорошо относится ко мне, что я напоминаю ему дочку? Но он добр и к другим людям из гетто…

«Помни, на Могилевском шоссе!..»

На Свердлова, возле фабрики-кухни, я вдруг увидела Нилу Кунцевич, свою любимую подружку. Нежно-розовое лицо, ямочки на щеках, длинные каштановые косы.

Вместе прятались в газоубежище. Там была и группа артистов-лилипутов из цирка. Мы с Нилой очень смеялись, когда Инна поинтересовалась у одной лилипутки:

– Девочка, ты ж еще маленькая. Почему носишь туфли на высоких каблуках?

Вообще вся наша жизнь прошла вместе. Книжки общие, песни общие, цветы на клумбах под окнами общие. Вместе их сажали.

Отец Нилы коммунист. До этого я не знала, удалось ли им эвакуироваться. Значит, нет.

Радостно обнялись. Я с проклятым клеймом – желтыми заплатами. Это опасно для Нилы.

– Где ты? Где твои?

– Мы уже не в Минске, – отвечает она. – Здесь небезопасно для папы. Многие его знают… А как твои? Что будете делать? Не оборачивайся… Сзади немец…

Нила говорит быстро, торопливо:

– На всякий случай запомни: мы пока в Волме, на Могилевском шоссе.

Поспешно прощаемся.

– Помни, на Могилевском шоссе!..

– Я запомню, Нила.

Гаттенбах

Гаттенбах – это фамилия одного из комендантов гетто. По-немецки его называют аусгальтер фон гетто – управляющий гетто. Квадратная фигура в зеленой шинели. Квадратное красное лицо. Фамилия на всех нас наводит ужас.

Как только его машина останавливается на территории гетто, все ждут чего-то страшного. Мы уже знаем, с его приездом начнутся облавы, хапун.

Вот почему так затаилось, притихло гетто, когда в последний день февраля машина Гаттенбаха остановилась на Юбилейной возле юденрата. Слух об этом разнесся молниеносно.

Гаттенбах сказал в юденрате:

– Пять тысяч душ! На спецработы…

Некоторые думают, что немцам и в самом деле понадобилось столько людей на какие-то спецработы.

Люди осторожно начинают действовать, копают что-то вроде укрытий, тайников. Днем и ночью. В самых разных местах: в погребах, под печками. Сносят туда еду, запасаются водой.

Наше убежище в обычном погребе. Вход в него замаскирован.

Два предыдущих погрома – 7 и 20 ноября 1941 года – начинались на рассвете.

Первое марта проходит спокойно. В ночь на второе не спим. Сидим у окон. Наиболее отчаянные выходят на улицу, на разведку, прислушиваются, расспрашивают друг друга. Как обычно, у колючей проволоки прохаживаются немцы, полицаи. Может, пронесет?

Время идти в колонну, на работу. Напряжение спадает. Появляется надежда…